Немец ушел. Анна, заперев за ним дверь, беспомощно опустилась прямо на пол в прихожей, она посмотрела на себя в зеркало, и ей стало так противно, что даже не хотелось прикасаться к своему телу, одежде. Ей было противно прикасаться к своему халату, чтобы застегнуть пуговицы. Все было как будто в грязи, мерзко пахло. Анна опустила лицо на сложенные руки и горько заплакала. Что будет дальше? Уйдут русские, и она останется одна. Или не уйдут, и их переловят немцы, и они погибнут, и она снова останется одна. И это никогда не кончится. А потом Вагнеру она надоест, и он просто отдаст ее другим офицерам, и красавица пани Агнешка превратится в обычную проститутку, которая будет принимать господ офицеров на дому. Или будет позволять вывозить ее на офицерские квартиры или на пикники.

— Мама, мамочка моя, — прошептала женщина, — это я — твоя доченька. Услышь же меня, пожалей меня, мамочка. Мой дорогой Ленинград, прости меня, что предала и тебя, предала Родину и уехала в чужую страну. Глупая девчонка Аня Кораблева думала, что любовь рушит все границы. Нет, чужой дом никогда не станет своим. Все чужое! Но ведь когда-то было иначе, но тогда был жив Влад Дашевский, ее муж, которого она безумно любила. А потом не стало мужа, а потом не стало и Польши. И ты сидишь на полу в прихожей грязная душой и телом, и нет выхода. Никакого…

И опять партизанам помог Янош. Во время очередной встречи он наконец сообщил, что нашел Светлану. Он стоял у стены дома и курил. Романчук, невидимый посторонним взглядам под аркой дома в темноте, слушал шофера, мысленно благодаря его.

— Я едва нашел ее, — рассказывал Янош. — Хорошо, что удалось поговорить с женщинами, которые работали с ней на птичьей ферме. Ее перевели в медицинский пункт к рабочим. Она там первую помощь им оказывает, лекарства выдает.

— Это не опасно? — сразу же спросил пограничник. — Там какие условия содержания?

— Да какие там условия! — со злостью бросил окурок поляк и закурил новую сигарету. — Та же баланда в тарелках, те же палки надзирателей. Ну, может, физически легче — не надо тяжести таскать на морозе и под дождем. Но она теперь в самом центре блока. В принципе, я могу туда пройти, но для этого нужна серьезная причина, правдоподобная.

— А как она туда попала, почему именно ее перевели с птичьей фермы в медицинский пункт?

— Я тоже спросил женщин, была такая возможность. Они рассказали, что у них в бараке женщина умирала, а ваша дочь ей помощь оказывала. Надзирательницы увидели, что она умеет медицинскую помощь оказывать, а им, видать, приказ дали найти медиков для работы в медицинском пункте. Ну вот и подошла им девушка. Она что, врач у вас?

— Нет, — грустно отозвался пограничник, — у нее мать медсестра, а Светлана просто многое узнала от матери, кое-какой опыт был, но она не медик.

— Янош, подумай, пожалуйста, как тебе это сделать. Это очень важно. Надо будет попытаться передать Светлане, чтобы она нашла любой способ вернуться на птичью ферму.

— Вы что, с ума сошли? — ответил поляк. — Вы думаете, что я по лагерю езжу и расхаживаю, как у себя дома? Куда хочу и когда хочу? Я уголь им привожу, как и другие шоферы. Привожу в котельную, которая отапливает помещения и дает горячую воду. Это одно место, только одно, куда меня пропускают, куда у меня есть пропуск и где меня знают.

— Янош, я не тороплю тебя, ты просто придумай, как это можно сделать! — снова стал уговаривать Романчук.