— Ну, тогда нам легче, — рассмеялся Бурсак. — Не представляю, как бы мы действовали, если бы вместе с немцами там мирные поляки жили. Брошенный, говорите? Тогда нам проще.

— Ну что, этот вариант нам подходит, — согласился Романчук. — Самое важное для нас, что они живут не в пределах города или какого-то села. О том, что там идет бой, что совершено нападение на солдат, дойдет до их командования не очень скоро. Если повезет, у нас будут сутки на то, чтобы убраться оттуда. Но вот нападать на такое количество солдат, даже ночью, — дело опасное, почти безнадежное. Они займут круговую оборону, и хрен ты их оттуда выкуришь! Там рота будет нужна, чтобы их атаковать.

— Ночью? — Канунников хитро улыбнулся. — А ночью и не надо. Мы днем все провернем.

— Ну ты талант, Сашка! — улыбнулся пограничник. — А ведь может сработать. Ну, отряд, слушай приказ: всем подготовиться, получить оружие, сухой паек и индивидуальный медицинский пакет. И спать до заката. В ночь уходим!

Казалось, что темнота окутывала густой пеленой не только подвал дома, где сейчас собрались партизаны, но и весь польский городок. Партизаны лежали в темноте, но никто не спал: ни те, кому предстояло этой ночью уйти в бой, ни те, кому предстояло ждать их и верить в успех, в победу. Холодная неприветливая осенняя ночь. Сегодня им предстояло стать призраками, охотниками за смертью. Оружия мало. Три автомата, к которым мало патронов, три пистолета, к которым патронов еще меньше. И это на шестерых бойцов, которым предстояло напасть на фашистов на том дальнем хуторе.

Игорь, сын капитана Романчука, самый молодой, сжимал в руке немецкий пистолет. Он и сейчас, даже во сне, не расставался с ним. Его пальцы дрожали, но не от страха. Нет, он жаждал доказать, что и в шестнадцатьлет он может воевать так, как воюют его старшие товарищи, взрослые мужчины, как воюет его отец, как лейтенант Канунников. Паренька тревожило, что мать остается здесь, в подвале. «А если не получится?» — пронеслось в голове. Игорь тут же прогнал эту мысль, вспомнив Светлану. Они вместе росли; она когда-то поделилась с ним последней картофелиной в голодную зиму. Теперь ее лицо, бледное, за колючей проволокой, будто врезалось в память. «Умру, но вытащу», — стиснул он зубы, и дрожь утихла.

Елизавета должна была этой ночью проводить и мужа, и сына в бой, из которого они могут не вернуться. Женщина перебирала пальцами шнурок и маленький нательный крестик, который ей подарил старик Баум. Жена красного командира, она никогда не верила в Бога. Но когда на ее глазах фашисты сожгли церковь с людьми внутри, когда она не смогла спасти свою дочь и та попала в концлагерь, многое в душе Елизаветы изменилось. Кроме зарождающейся веры в ее душе бушевала ненависть. Холодная и острая, как лезвие. Она знала: если погибнет, то заберет с собой хотя бы одного фашиста. Ради Светы, которая в лагере, наверное, уже забыла, как смеяться. Ради того, чтобы хоть одна девочка выжила в этом аду.

Петр Васильевич Романчук, капитан-пограничник, лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок подвала. Но видел он сейчас звездные ночи на заставе, он видел отдых во время отпуска с семьей. Он всегда любил смотреть на звезды, особенно с женой или детьми, когда те были маленькими. «Сириус, Вега… А вдруг это последний раз?» Его жена сейчас рядом, у нее зачерствела душа, сама она превратилась в сжатую до предела пружину. Светлана, доченька, ее крик, когда ее тащили немцы, уводили, заталкивали в машину, а родители уже ничем не могли помочь. Капитан старался отгонять мысли о дочери пока в сторону и думать о предстоящей операции. Он мысленно повторял план: тихо снять часовых, ударить по связистам, пока те не опомнились.