|
Вдруг защемило сердце. Сабрина внезапно поняла, что самое главное в ее жизни теперь — эта вот спящая красавица, что лежит, свернувшись калачиком. И охотнице ни к чему думать о своей участи. Ведь пока они вместе, в жизни есть смысл. А все остальное — где-то там… В непроглядной мгле и неистовой вьюге. Далеко. А они здесь, в тепле, уюте… Ведь сейчас в этом мире уютно везде, где идут от стреляющего искрами огня ласковое тепло и добрый свет… Охотница осторожно подошла к Марине, легла рядом, повторив ее позу, и стала смотреть на лицо вчерашней пленницы. И впервые за долгие годы ей захотелось искренне, тепло и по-доброму улыбнуться. И, осторожно поцеловав холодную ладонь Марины, охотница улыбнулась. Именно так, как хотелось. Но спящая девушка снова тихо произнесла имя Кости. И снова стало тоскливо, холодно и одиноко… Жрец проснулся совершенно замерзший. Оказывается, костер уже потух. На него сектант потратил две шашки со своего пояса, раскрошив бризантную взрывчатку, а сверху уложив паркет, найденный в руинах над облюбованным подвалом. Помимо холода мучил и голод. Ел Жрец в последний раз еще до того, как с подельниками выбрался в город, преследуя группу из Перекрестка Миров. Чем эта прогулка обернулась для его соплеменников, он уже и не вспоминал; все мысли сейчас о тепле и еде. Сильно дрожа, он накрошил еще тола в очаг, раздул огонь и подкинул оставшихся щепок. В подвале ожило пламя, растворило мрак. Сектант осмотрелся в надежде увидеть наглую крысу, пришедшую, чтобы отгрызть у спящего человека палец или нос. Но крысы не любили городские развалины, где давно исчезло съестное. Серые зверьки жили там же, где и люди. И хотя им постоянно угрожала опасность от этих самых людей, добыть пропитание в человеческом мирке было гораздо проще. Поэтому грызуны не променяли бы соседство со своими извечными врагами ни на что другое. Армагедетель вздохнул. Жрать нечего, надо еще чуток погреться и идти в свою общину. Подержав пару минут озябшие ладони над огнем, он подошел к подвальному окну. Еще до войны оно было заложено кирпичами, а оставшуюся дыру шириной в руку он сам заткнул накануне комом снега. Жрец вытолкнул снег стволом трофейного «винтореза». — Йоп-перный театер, — проворчал сектант, глядя в отверстие. Оттуда бил тусклый серый свет, свидетельствующий о том, что на улице уже рассвело. Ночная вьюга утихла, и через дыру не проникало даже слабого ветерка. — Засиделся я, однако. Пора сваливать. Тепло костра не хотело отпускать. Отрезав кусок от своего кожаного ремня, Жрец жевал его и грелся, пока костер не потух. Вот теперь можно и даже нужно уходить. Выбравшись из подвала, Жрец первым делом осмотрелся. Все вокруг было вылизано вьюгой и присыпано свежим снегом. Слой был тонкий, но его оказалось достаточно, чтобы скрыть все следы. В том числе и следы самого Жреца. Он наклонился, взял горсть, растер по лицу. Проглотил разжеванный кусок ремня и заел другой горстью снега. Снова осмотрелся и только теперь ощутил тревогу. Он не узнавал этого района. Руины, ясное дело, все похожи друг на друга, но тут совсем рядом здание; часть его осыпалась, однако сохранился целый стояк, до самой крыши. Это, наверное, бывшая жилая многоэтажка. В Новосибирске еще стоят некоторые здания, по какой-то непонятной прихоти Великого Армагеддона не снесенные могучими ударными волнами, перемолотившими весь мир в мелкую крошку. Но их, грубо говоря, можно пересчитать по пальцам. И Жрец хорошо их знает, ведь уцелевшие высокие дома — прекрасные ориентиры в изменившемся до неузнаваемости родном городе. |
