— Будем ждать, — решил Командир. — К погружению.

Крейсируем самым малым, где-то на двадцати метрах. Жужжит гирокомпас, теряются в тиши негромкие слова команд. Нарастает напряжение. Вдруг Акустик докладывает:

— Слева — десять — шум. На нашей глубине.

— Тишина в отсеках!

Немецкая подлодка. Причем нас слышит, меняет курс, маневрирует. Кружит, как акула возле раненного кита, выбирая момент для безопасного нападения. Для удара без промаха.

Акустик плотно «держит» ее шумы, фиксируя все перемещения и докладывая о них Командиру по переговорному устройству.

— В бой не вступать! — решает Комдив.

Оно и правильно. У нас же конкретный приказ, боевое задание. Нам атаку конвоя никак срывать нельзя. Да и торпед у нас негусто.

Вот так и пошла эта подводная дуэль. То, что мы уклонялись от боя, убедило немцев, что мы израсходовали все торпеды и совершенно беззащитны.

Сейчас они обнаглеют и сделают залп. Напряжение в отсеках — хоть сварку подключай. И тишина мертвая. Чтобы ни один посторонний звук нашему Акустику не помешал. Сейчас все от него зависело. Все наши жизни, до одной.

— Атака! — сказал Акустик. — Торпеда справа — восемьдесят!

Капитан тут же дает команду:

— Правый двигатель — стоп! Право руля!

«Щучка» уклоняется и пропускает торпеду по левому борту. Впритирку прошла, мы даже слышим шум ее винтов.

Через некоторое время немец делает циркуляцию и снова заходит на атаку. И снова — точный доклад Акустика, изящный маневр Командира; снова вражеская торпеда проходит мимо.

В общем, игра со смертью.

— Хорошо слушать! — это Командир Акустику.

От шести торпед мы тогда уклонились в этих танцах. Главное здесь дело — борт не подставить, ведь попасть лодке в «фас» непросто и в условиях видимости, а под водой — почти нереально. Командир на это и рассчитывал. Словом, не получились у немца «салочки». А у нас получились. Расстрелял немец все торпеды впустую.

— Всплывают! — доложил Акустик.

Вот где наша выучка понадобилась. Недаром мы и всплытие, и погружение за тридцать секунд отрабатывали. Как пробка на поверхность вылетели. Вражья лодка еще только отфыркивалась, а у нас уже расчеты у орудий, прицелы на месте стоят и пулеметчики готовы огонь открыть.

Однако немец надводного боя не принял. Выкинул белый флаг, экипаж на палубу высыпал. А зачем он нам сдался? Пленных нам брать некуда, да и не время — сигнальщики на горизонте верхушки мачт засекли.

Самым малым мы подошли поближе, задрейфовали где-то с полкабельтова. Немцы стоят смирно, боятся, ждут, когда мы их расстреливать начнем. По себе судят, у них ведь так было заведено. Разбойничали они жестоко, боезапас не жалели. Ихний адмирал так им и указывал: «Топите их всех!» Они и топили. И рыбацкие суда, и пассажирских нейтралов. А потом пулеметами спасательные шлюпки расстреливали и тех добивали, что сами по себе плыли. А иной раз какого-нибудь бедолагу на палубу поднимут, пошутят с ним весело, сигареткой угостят, а то и рюмочкой коньячка. А потом его пинком за борт — плыви, мол, на свою родину…

И вот стоим мы на своих палубах, друг на друга смотрим — раньше-то вот так вот не встречались. Ходим в одном море, делаем одну работу — воюем. Каждый за свою землю, за свой народ. Только вот война у нас разная…

Смотрю я на них (а тишина стоит, лишь легкая волна в борт чуть плещет): обыкновенные, вроде, парни, только заросшие как черти. Это у них такая лихость особая была — бороды в походе отращивать. «Топите их всех, мои бородатые мальчики!»

У нас такого завода не было, мы, как в базу идем, тут же и в лодке приборку делаем, и себя в порядок приводим, даже форменки ухитрялись гладить.