На мгновение ее глаза затуманились голубизной, а лицо омрачилось печалью, — я не думал, что она способна чувствовать нечто подобное. По прозрачной коже щеки побежала слеза, но она нетерпеливо смахнула ее и снова обратилась в существо, которому чужда жалость.

— Слишком поздно спорить об этом, мой сын. Ты должен умереть. Но я могу предложить тебе выбор, ибо вижу твое будущее. Мне известна твоя судьба. Скоро за тобой придут, чтобы позвать на великую войну. Но если ты пойдешь, то погибнешь. Если же нет, ты проживешь до глубокой старости и будешь очень счастлив. В молодости и славе или в старости и забвении. Решать тебе.

Я усмехнулся:

— Что тут решать? Я выбираю смерть в молодости и славе.

— Почему бы сначала не подумать немного о смерти? — спросила она.

Ее слова вошли в меня, как отравленная стрела. Я не мог отвести взгляда от ее глаз, которые вдруг поплыли и растворились, лицо потеряло форму, небо у нее над головой расплавилось и потекло ей под ноги. Когда она выросла настолько, что коснулась головой облаков, я понял, что мной снова овладел морок, и понял, кто наслал его на меня. Из уголков моего рта сочилась слюна, мне в ноздри ударил гнилой смрад, ужас и одиночество заставили меня упасть перед ней на колени. Моя левая рука задергалась, левая сторона лица исказилась. Но на этот раз она сделала морок еще сильнее. Я потерял сознание.

Когда я очнулся, она сидела рядом со мной на земле, растирая в ладонях сладко пахнущие травы.

— Встань, — приказала она.

Не в силах сосредоточиться, ослабевший как телом, так и разумом, я медленно встал.

— Слушай меня, Ахилл! — резко сказала она. — Слушай меня! Ты принесешь клятву старым богам, и эта клятва будет страшнее любой из тех, которые дают новым. Нерею, моему отцу, морскому старцу; Великой матери, которая носит нас всех; Коре, богине ужаса; повелителям Тартара, бездны страданий, и мне, в моей божественной сущности. Ты принесешь ее прямо сейчас, понимая, что нарушить ее нельзя. Если ты нарушишь ее, ты навеки потеряешь рассудок и Скирос потонет в пучине, так же как потонула Тера, повинная в святотатстве.

Она крепко схватила меня за плечо и тряхнула.

— Ахилл, ты слышишь меня? Слышишь?

— Да, — промямлил я.

— Я должна спасти тебя от себя самого, — сказала она, разбивая старое яйцо в чашу с маслянистой кровью и выплескивая кровь на алтарь. Потом она взяла мою правую руку и крепко вжала ладонью в скользкое месиво. — Теперь клянись!

Я повторил за ней, слово в слово:

— Я, Ахилл, сын Пелея, внук Эака и правнук Зевса, клянусь, что вернусь во дворец царя Ликомеда и оденусь в женское платье. Я останусь во дворце сроком на один год, всегда одетый в женское платье. Если придет кто-то, спрашивая Ахилла, я спрячусь в гареме и буду избегать общения с ним даже через посредников. Я разрешу царю Ликомеду говорить от моего имени и буду повиноваться ему, не прекословя. Во всем этом я клянусь Нереем, Великой матерью, Корой, повелителями Тартара и богиней Фетидой.

Как только я произнес эти ужасные слова, мое замешательство исчезло; все вокруг обрело свои истинные краски и очертания, и ко мне вернулась ясность мысли. Но было уже слишком поздно. Ни один мужчина не мог принести такую страшную клятву и нарушить ее. Моя мать связала меня по рукам и ногам — я не мог противиться ее воле.

— Будь ты проклята! — воскликнул я, сдерживая рыдания. — Будь ты проклята! Ты сделала меня женщиной!

— Во всех мужах есть женщина, — ухмыльнулась она.

— Ты меня обесчестила!

— Я помешала тебе отправиться на раннюю смерть, — ответила она, толкнув меня к тропинке. — Теперь возвращайся к Ликомеду.