– В тот раз я не стал облекать мысль в какую-то форму, – серьезно сказал Дени. – Сначала я прислушался к тому, что поднималось у меня в душе, словно прораставшее в земле зерно: оно выросло и оформилось и превратилось в этот крик. Это похоже на крик, правда? Как еще можно это назвать? Это не вписывается ни в какие рамки. Я даже не сумел положить строфу на музыку.

Он наклонился и задумчиво поцеловал ее в шею.

– Что толку называть себя трувером? – пробормотал он. – Я не нашел ничего нового. Следовало бы придумать другое слово – «искатель», или «исследователь», или, быть может, «неугомонный, беспокойный, неудовлетворенный болван».

– Мне щекотно, – пожаловалась она.

Он спрятал лицо в ее благоухающих волосах.

– Что, если мы убежим вдвоем? – прошептал он. – Добудем лошадей и умчимся как-нибудь ночью, поедем далеко на восток, в страну, где император монголов живет в хрустальном дворце, украшенном золотыми колокольчиками. Им никогда не придет в голову искать нас в той стороне.

Она подняла голову и посмотрела на него.

– Ты не можешь убежать, Дени, – сказала она. – Ты дал слово ал-Амину.

– Ну и что из того? Сам Ги де Лузиньян, король Ги, после сражения при Хаттине дал слово Салах ад-Дину, что никогда снова не поднимет оружия против Ислама. И нарушил его в тот же миг, как только султан освободил его. Почему я должен быть честнее короля?

– Потому, что ал-Амин твой друг. Теперь ты уже знаешь, что означает его имя – Тот, Кто Хранит Верность. Он поручился за то, что ты не убежишь, пока за тебя не заплатят выкуп. Ты можешь обмануть его доверие?

Дени промолчал.

– Я получила ответ, – сказала она. – И это одна из причин, почему я люблю тебя.

– Стало быть, ты тоже веришь в благородство? – раздраженно проворчал Дени. – Ты, и Артур, и Мод…

– Благородство и честь – всего лишь слова, – сказала Лейла. – Я верю, что человека судят по его делам, а не по тому, что он о себе говорит. Когда я была маленькой девочкой, моя мать часто пела мне о Тайефе, менестреле герцога Гильема, «чье сердце было благородным, и благородством он прославился». Ты трувер, и нет нужды напоминать, что говорится дальше.

Дени тихо процитировал:

«И крепко стиснув рукоять, он ввысь воздел свой меч и повел в бой авангард, громко распевая песнь о Роланде».

Не в силах усидеть на месте, он поднялся и прошел к окну. Ухватившись обеими руками за створки окна, он долго смотрел вниз, на маленький сад. В середине сада, отражая небо, лежал мраморный бассейн, окаймленный ирисами. Паруса розовых и желтых лепестков расстилались на прямых пиках стеблей. Словно молитвенные коврики правоверных, нарядные грядки цветущих маков, благоухающих нарциссов и ноготков. По краям, вдоль стен, росли розы.

– В садах наслаждения, – пробормотал Дени. – Надежда более светлая, чем то, что нам обычно сулил старик Луковая Голова. Временами я испытываю непреодолимый соблазн обратиться в мусульманство. Насколько все стало бы проще, Лейла!

– Ты думаешь? – Она тоже встала и серьезно наблюдала за ним, приводя в порядок волосы.