|
И не один. Ну, что я говорил? Иудей найден. Ему лет сорок. Он высокий и тощий, с горбатым носом и черными маслянистыми глазами. На нем обычная одежда купцов из Иудеи – полувосточная-полугреческая. Вдобавок обычная для иудеев круглая шапочка. Черные глаза сверкают живо и слегка лукаво. – Игемон? – Он кланяется. – Как твое имя? – спрашивает Ликий Пизон. – Левий Ицхак, я учитель грамматики и торговец стеклом, игемон. Что еще за «игемон»? – Почему ты называешь меня этим странным словом? – поднимает брови судья. – Что оно означает? – Прости, господин. Оно означает – тот, кто выше, повелитель всего. Здесь повелители римляне. – В Иудее – тоже, – замечает Ликий Пизон. – Обращайся ко мне «господин». Единственный повелитель всего здесь, – судья показывает пухлой рукой наверх, в небеса, – Божественный Август! Все делают вид, что принимают это высказывание за чистую монету. – Простите, господин. – Иудей снова кланяется. – Переведи ему вот это. – Ликий Пизон кивает, и распорядитель передает иудею свиток с записью допроса. – И спроси, что он может сказать в свое оправдание. Иудей переводит. Свет факелов падает на изуродованное лицо узника. Мы ждем реакции варвара. И – дожидаемся. Я дергаю щекой. «Всего лишь раб». Германец кричит. Черно-лиловое лицо и так не слишком красиво, а сейчас еще и перекошено от ярости. Зубы, что забыли выбить преторианцы, обнажаются в оскале. Летит слюна. Германец кричит, ревет и пытается вырваться из кандалов. Легионеры вдвоем едва могут удержать его на месте. «Зверюга», – говорит кто-то почти с восхищением. Все это время иудей молчит и слушает. Мы ждем. Тит Волтумий, старший центурион, морщится – я вижу сверху, он сидит в самом низу теперь. Видимо, кое-что центурион из речи варвара все-таки понял. Наконец, варвара затыкают. Действительно. А стало слишком скучно… – Что он сказал? – спрашивает Ликий Пизон. – Почему ты молчишь? – Он… хм-м… не выбирает выражений, господин, – говорит иудей Левий Ицхак. – Простите. Иудей склоняется низко – я вижу, как качаются черные завитки волос около его лица. Взгляд покорный. Мол, простите, я стараюсь. Ликий Пизон поднимает пухлую руку, украшенную перстнями. – Не бойся и переведи точно. – Слушаюсь, господин, – говорит иудей. Мы готовимся получить удовольствие. – Римляне, вы жирные уродливые собаки, – негромко говорит иудей. По залу прокатывается общий вздох. Потом раздаются смешки. Хорошее представление, все довольны. – Вы лгуны, воры и дураки. Вы все неправильно написали. Я ничего этого не делал и не говорил. Я не убивал какого-то вшивого раба, про которого вы говорите. Я ничего не украл. Это ложь. Вы нанесли мне смертельное оскорбление… Иудей на мгновение замолкает. В зале – гробовая тишина. Почему-то без сопровождения воплей, ярости и бешеного сверкания глаз это производит впечатление. Я дергаю щекой. В исполнении негромкого спокойного голоса иудея речь германца звучит гораздо весомее. – Дальше, – говорит Ликий Пизон. – Сила человека – в его копье, – переводит иудей. – В его мече. А не в ваших лживых речах и бумагах, проклятые римляне. Из того, что змея громко шипит, еще не значит, что она сильнее зубра. Надменные квириты слушают. Цивилизованные, утонченные, образованные – куда там этим варварам. Я слышу реплики в зале: – Образно выражается. – Ну варвары и задвигают. Куда там Цицерону. Они смеются. Я бы тоже посмеялся, но мне сейчас совсем не смешно. – Хватит. |
