— С добрым утром, с веселым днем! — Загорелая, крепкая, нахальная, Надя с порога взяла быка за рога. — Пошли в магазин! Сегодня хлеб дают. Ты вчера с собой одну булку привезла, и ту мы вечером съели. И масла у тебя нет. Давай одевайся по-быстрому!

Пока Вера, позевывая, умывалась, причесывалась и иным образом приводила себя в порядок, Надежда тарахтела без умолку, как бы продолжая вчерашнюю беседу. Большая часть этой болтовни Верочкой воспринималась с большим трудом. Самое главное — она не могла упомнить всех этих Людок, Лидок, Светок, Машек и прочих дам, о которых шла речь. Тем более что многих она и в глаза не видала. Периодически Надя сбивалась с перемывания костей одной знакомой на другую, и понять, кто именно гулял с Колей, Вовой, Женей, Сашей и с каким именно, кому за это дали в морду, а кого простили, для Веры было очень сложно. Впрочем, еще по прошлым временам Вера знала, что лучше слушать спокойно, не перебивая, и вовремя говорить какие-нибудь эмоциональные слова типа: «Вот сволочь!» или «Ну-ну, а дальше?» Если просто не реагировать на нее, то Надя начнет теребить за рукав и орать в ухо: «Да ты слушай, слушай!»

Когда Вера собралась идти, надев джинсы, майку и кроссовки, Надя, нарядившаяся в какое-то яркое дорогое платье, критически вздохнула:

— Чего ты там, не зарабатываешь, что ли? Ты ж в этом и прошлый год ходила.

— А по-моему, ничего…

— По-твоему — да. А по-здешнему — нет. Тут все бабки только и знают, что нас, городских, обсуждают. На них, конечно, не угодишь. Меня увидят и зашипят: «Опять в обнове! Не работает нигде, а на тряпки денег полно!» Завидущие — до ужаса. А тебя, помяни мое слово, пожалеют: «Вот, отец — художник, мать — артистка, сама в газету пишет, а денег ни шиша. Все старье донашивает». В глаза-то не скажут, но уж передадут обязательно. Так уж лучше пусть завидуют, чем жалеют.

Переодеваться Вере все равно было не во что и пришлось идти так, как есть.

Улица казалась совсем пустой. Из двух десятков домов сейчас, летом, жили только в пяти-шести. Это были либо безработные типа Нади, либо отпускники вроде Веры. Еще три-четыре имели обжитой вид, но хозяева в них появлялись только на субботу и воскресенье. Отпуска берегли до осени, на картошку, свеклу, капусту. Все прочие дома стояли мертвые, заколоченные или полуразобранные. С одних какие-то ловкачи содрали резные наличники, в других даже рам не осталось. В одном месте, как можно было догадаться по разнице цвета, когда-то было крылечко, в другом посреди бурьяна была прямоугольная пролысина — тут, наверно, стояла банька, которая приглянулась какому-нибудь хозяйственному мужичку. Небось он разобрал сруб до основания, а затем перевез баньку к себе, сэкономив на труде и стройматериалах.

— Скоро все Марфутки растащат, — вздохнула Надя. — Хорошо еще, что у нас ничего не прут, все-таки совесть есть.

— Но ведь у этих, наверно, тоже хозяева есть?

— Может, и есть, только им они до фени. Вон как моему супружнику. Не нравится здесь, все к мамочке своей гоняет, казачок. Представляешь, туда одна дорога чуть ли не полтораста тысяч, а уж привозит оттуда — одни компоты. Даже варенья свекровь жалеет, не то чтоб сала или тушенки прислать. Кстати, вон тот домишко, третий с краю, тоже какому-то дураку принадлежал, который где-то на югах осел и теперь сюда носа не кажет.

У этого дома с крыши был ободран весь шифер и большая часть досок, выломаны и окна, и двери, остались только сруб да стропила.

Вера и Надя вышли на дорогу. Припекало, пока шли через луг, к лесу, потом пошли в тени, и стало даже прохладно.

— На танцы пойдем сегодня? — спросила Надя. — А то я уж три дня там не была.