Получив эту щепотку информации, она, конечно, уже не могла уснуть, и мысли неотвратимо унесли ее в шахты – теперь ей был знаком каждый их дюйм, и стоило подумать о них, как колени и ладони отозвались тупой болью. Ветриз помнила темноту, застоявшийся, несвежий воздух, запах глины и трав. Она снова ползла наугад к источнику шума, к неясному клубку голосов и звону стали, надеясь различить, выхватить из этого клубка тот самый, один-единственный голос, но это было, конечно, нереально. Возможно, то, что она узнала, и служило причиной ее постоянных возвращений в подземный лабиринт, но все остальное не имело смысла. Это был просто повторяющийся сон, в котором Ветриз пробиралась на четвереньках по длинным коридорам. Сон, в котором иногда проседал потолок или обрушивались стены. Может быть, она не ошиблась, когда после первого сна объяснила его небесной карой за то, что перед тем, как идти в кровать, поела заплесневевшего сыра.

На этот раз она позвала его, хотя и сама не знала, для чего: то ли чтобы сказать, что идет ему на помощь, то ли чтобы попросить его спасти ее. Всю ночь она ползала по подземным ходам и галереям, протискиваясь иногда мимо давно умерших, перебираясь через тех, кого знала всю жизнь, проскальзывая мимо совершенно незнакомых, но шум голосов и стали не становился ближе, различимее. Она проснулась вся в поту, на сбитых простынях, без подушки, которую сама же сбросила на пол, поблагодарив ее прежде за долготерпение.

Темрай открыл глаза и тут же зажмурился от света. Он потряс головой, как вымокший пес, словно стараясь избавиться от засевшего в голове сна. Рядом засопела и перевернулась Тилден, стягивая на себя одеяло. Ее не могло разбудить ничто, даже вскрик, с которым проснулся он. Если Тилден и снились странные и страшные сны, то ужас в них был связан с прогоревшими кастрюлями или тем, что долгожданные гобелены ну совсем не подходят к подушкам. Подумав об этом, Темрай улыбнулся, хотя веселее от этого не стало.

Он вздохнул, осторожно переместив вес на край кровати, чтобы не потревожить жену. Свет, вызвавший в первый момент какое-то отвращение, представлял собой всего лишь бледное пятно лунного мерцания, стекавшего в палатку через дымовое отверстие. Любопытно, что всего несколько мгновений назад он показался таким невыносимо ярким.

Методично и неспешно, словно добросовестный свидетель, представший перед настырным магистратом, Темрай попытался реконструировать сон. Он находился в какой-то темной пещере или подземном тоннеле и отчаянно пробирался сквозь мрак, спасаясь от чего-то или кого-то: то ли от проседающего потолка, то ли от человека с ножом. По большей части они выступали вместе. Когда преследователь наконец догнал его, схватил за волосы и заставил поднять голову, чтобы вонзить в горло острое лезвие, Темрай услышал голос, поблагодаривший его, и другой, говоривший, что мертвец – это не кто иной, как сержант Бардас Лордан, разграбитель городов, сокрушитель стен, виновник смерти тысяч…

…что, конечно, было не так. Он – вождь Темрай Великий, он был разграбителем городов, уничтожителем тысяч людей, он сокрушил стены Перимадеи, предварительно предав огню тысячи и сотни жителей, запертых в городе как в ловушке. Мудрый и недешево обходящийся доктор из Шастела, за которым Темрай послал, когда сны, преследовавшие его со времени падения Города, стали особенно невыносимы и подорвали здоровье вождя, сказал, что ничего странного нет, что все вполне естественно, что так и должно быть – он ставит себя на место тех, кого предал смерти. Этот мудрый и ценящий себя доктор объяснил все так, что у Темрая сложилось впечатление, будто кошмары не только естественны, но и полезны для него, как, например, обильное употребление молока и регулярные физические упражнения.

Темрай не знал, как объяснить новый сон, все эти пещеры, человека с ножом, звавшегося Бардасом Лорданом, разграбителем городов.