Он смотрел на нее, на ее румянец, на синеватые тени, которые ресницы бросали на щеки девушки, и думал: «Неужели этот цветок окружен аурой? Моя грубость пропадает под взглядом этих глаз… Но я стану сражаться с этим панцирем и пробью его».

Завидев несколько кувшинок, он направил туда лодку. Стефа рвала цветы, бросая Люции. Но девочка была поглощена разговором с Эдмундом — он рассказывал ей о только что прочитанном романе. Расслышав несколько его фраз, Стефа со значением взглянула на Вальдемара и тихо сказала:

— Поплывемте домой.

— Зачем, самая очаровательная пора дня…

— Солнце уже село, почти темно.

— Еще немного…

В этот миг Эдмунд повысил голос, и Вальдемар тоже расслышал его. Глянул на Люцию, потом на Стефу. Она шепнула:

— Вернемся…

Он кивнул и стал разворачивать лодку, но Пронтницкий удерживал руль:

— Пан майорат, мы возвращаемся?

— Возвращаемся!

— Уже?

— Уже!

Стефа усмехнулась, слыша, с какими интонациями звучат голоса обоих.

— Такой прекрасный вечер! — запротестовала Люция.

— Уже поздно, — сказала Стефа. — Мама будет о тебе беспокоиться.

— Да ничего подобного! Это вы, пани Стефа, не хотите больше кататься. Мы могли бы еще поплавать…

— Как скажет панна Стефания, так и должно быть, — сухо бросил Вальдемар.

Люция умолкла, зато Пронтницкий иронически заметил:

— Пани Стефании наверняка стало холодно. Какая жалость, что она не взяла шаль!

Вальдемар грозно уставился на него, но Стефа остановила магната умоляющим взглядом. Он сказал лишь:

— Оставьте ваши замечания про себя и беритесь за руль. Лодка крутится на месте.

Пронтницкий покраснел.

В совершеннейшем молчании они пристали к берегу, где их ждали пани Идалия с паном Ксаверием. Луна освещала парк, блестела на воде серебряной сеткой, подвижной и изменчивой. Благоухали розы, низко над землей горели в кустах огоньки светлячков. Теплый вечер располагал к мечтаниям.

Залитый светом особняк сиял окнами, на каменном полу террасы протянулась полоса света. Светлое платье Стефы покрыли блестящие пятнышки, на волосах играли золотистые нити. Вальдемар шел последним, смотрел на светлую фигуру девушки, упорно размышляя над мучившей его загадкой:

— Чем она меня привлекает? Огонь в чашечке белой лилии…

После ужина, когда все разошлись, Вальдемар прогуливался в парке, окруженный собаками, весело скакавшими вокруг него. Он прошелся по аллеям, побродил над озером и пошел к особняку, глядя на огонек в окне Стефы, задернутом занавеской.

«Что она делает? — думал он. — Молит Бога уберечь ее добродетель или размышляет о нашем разговоре? Да полноте, предчувствует ли она вообще грозящую ей опасность? Догадывается ли о моих желаниях?»

Шляхтич пожал плечами и отравился дальше. Скрипел гравий под его ногами, временами майорат посвистывал псам или гладил которого-нибудь из них. У павильона он задержался, увидев открытое окно, откуда струился свет и слышался негромкий разговор. Вальдемар посмотрел в окно. За маленьким столиком Пронтницкий играл в карты с управляющим Клечем. Пронтницкий, без сюртука, в расстегнутой рубашке, развалившись в кресле, что-то толковал с необычайным пылом. Сейчас он больше, чем когда-либо, напоминал бурша. Вальдемар пошел дальше, бурча под нос:

— Бестия, он мне на нервы действует. И эти карты — новое дело!

Обычно в присутствии майората Пронтницкий терял доброе расположение духа. Он чуял, что оба Михоровских недолюбливают его. Зато Клечу он пришелся по душе и подружился с ним.