|
Для небольшой страны это было непропорционально много, невообразимо много; крупные государства, такие как Франция, Австрия и Россия содержали армии лишь немногим большие. Это требовало спартанской экономности ("прусская бережливость") во всех прочих государственных задачах. Четыре пятых государственного дохода тратилось на армию. Пруссия короля-солдата осознанно жертвовала глянцем для власти в пользу "вещественного", как выражался король. Его содержание двора во времена, когда повсюду придворной пышности придавалось величайшее значение, расценивалось просто как нищенское. Для расцвета искусств и культуры при его правлении было сделано отчаянно мало, и контраст между прусской бедностью и прусским милитаризмом и в его времена был предметом всеобщих насмешек и критики во всей Европе.
Но это было самым несущественным. Единственно лишь при помощи бережливости в бедном государстве невозможно обеспечить покрытие расходов такой выдающейся военной силы. Не зря Фридрих Вильгельм объявил себя "Генерал-фельдмаршалом и министром финансов" короля Пруссии. При его правлении Пруссия стала страной Европы с самыми большими налогами, а Фридрих Великий позже еще больше увеличил налоги и, несмотря на всю свою славу, пробудил недовольство у своих подданных, а с течением времени вообще потерял популярность. И высокие налоги (на предметы потребления или "акциз" в городах, поземельный налог или "контрибуция" в деревнях) должны были же еще быть собраны. Для этого требовался эффективный финансовый аппарат — множество служащих, которые могли оплачиваться лишь с прусской экономностью, но они безусловно должны были быть надежны, что снова принуждало к тому, чтобы подвергнуть их почти военной дисциплине (и ввести при этом квазивоенный кодекс чести). Так одно тянуло за собой другое: прусское военное государство способствовало возникновению чиновничьего государства. Такая же картина и с прусской экономикой. Когда оплачивают дорогую армию и сверх того хотят накопить еще казну на ведение войны, то приходится население облагать высокими налогами, но если налоги должны хоть что-то приносить, то должно существовать хоть что-то, что можно облагать налогом: голодная корова не дает много молока. Так что прусское государство проводило экономическую политику: финансировало и дотировало в невероятных для того времени масштабах мануфактуры, сельскохозяйственные — льняные и шерстяные ткацкие фабрики (которые кроме того были необходимы, чтобы одеть армию), городские — как например знаменитая королевская фарфоровая мануфактура в Берлине; основало Государственный банк, заботилось об улучшении земель и освоении месторождений (осушение болот по Одеру!) — все это было для того времени весьма современной, прогрессивной политикой; а также, наряду с прочим, и человеколюбивой. Ведь она создавала рабочие места и давала пропитание. Однако именно наряду с прочим. Это же самое хладнокровное "наряду с прочим" человеколюбие господствовало и в прусской политике иммиграции и населения, о которой теперь следует поговорить несколько подробнее, потому что тем самым мы подходим к основной черте классической Пруссии, черте, которая настолько же характерна и бросается в глаза, как и ее милитаризм: а именно — это ее едва ли не безграничная дружественность по отношению к чужеземцам и её готовность принять иммигрантов и беженцев. Многие люди, находящие прусский милитаризм отталкивающим, видят здесь миролюбивую тенденцию. Но в действительности обе особенности связаны друг с другом. Пруссия в 18-м веке стала свободным государством и спасительной гаванью для преследуемых, обиженных и униженных всей Европы, почти как Америка в 19-м веке. Это началось уже при Великом Курфюрсте. Когда во Франции в 1685 году был упразднен Нантский эдикт, который столетие обеспечивал французским протестантам религиозную свободу, он ответил Потсдамским эдиктом, которым приглашал преследуемых в Пруссию. |
