– Вы действительно этого не помните? – спросил Джемс.

– Конечно. Иначе я бы не спрашивал.

– Первый век. Десятый год. Двадцать первое июня. Одиннадцать ночи. В час рассвет.

– Сколько же часов в сутках?

– Восемнадцать.

Первый век, десятый год. «Облака» ушли три года назад, а здесь прошло почти десять лет. И день и год здесь короче, и планетка поменьше. И город один. А не напортачили ли «облака» со своим великим экспериментом? Живут люди, по всем статьям люди, а живут не по‑нашему.

Пошутить‑то я пошутил, а горечь комком подступала к горлу. Не стыдно бы – заплакал, да не хотелось слюни распускать перед мальчишками. Джемс, должно быть, по интонации догадался о моем состоянии и произнес как‑то по‑своему тепло зазвучавшим шепотком:

– Не огорчайтесь. Память иногда возвращается. У некоторых. Во всяком случае, частично. И у отца вам будет хорошо. А захотите – он переправит вас в Город. Там у нас есть свои люди – помогут.

Джемс ничего не понял, конечно, но дружеское участие его меня тронуло.

– Спасибо, – сказал я. – А далеко ваш дом?

– Часа полтора по реке. Только сделаем небольшую остановку. Нужно встретить одного человека. Кое‑что принять, кое‑что передать. Люк, смотри: он уже ждет.

Тусклый огонек мелькнул в черном подлеске еще более черного леса. С лодки не видно было ни кустов, ни деревьев – только темные тени над темной водой.

Лодка почти беззвучно подошла к берегу. Чуть‑чуть зашелестели кусты.

– Обычно мы привязываем ее и переносим груз вместе с Люком, – сказал Джемс. – Сейчас не будем терять времени. Люк придержит лодку, а ты мне поможешь.

Мы взвалили на плечи каждый по довольно громоздкому, но не тяжелому мешку, легко спрыгнули на берег и начали подыматься по крутой тропинке в гору. Тусклый огонек свечи, должно быть в таком же самодельном фонаре, как и у Джемса, блиставший метрах в пяти над нами, служил ориентиром.

Вдруг он погас. Голос из темноты спросил:

– Кто?

– Джемс.

– Ветром задуло свечу. Спички есть?

– Сейчас.

Мы уже поднялись на пригорок. Черные кусты окружали нас. Черные листья щекотали лицо. Джемс чиркнул спичкой. Зеленый огонек осветил круп лошади и серый мундир стоявшего рядом мужчины. Лица его я не увидел: фонарь закрывал его – такая же консервная банка без одной стенки, но с разбитым стеклом. Крохотное пламя свечи не прибавило света, но все же позволило разглядеть обшитые кожей серые штаны с золотым лампасом и желтые сапоги стражника.

– Черт! – выругался я по‑русски и отступил в темноту.

Полицейский засмеялся.

– Земляк, – сказал он тоже по‑русски, – не бойся, не забодаю, – и прибавил уже по‑английски: – Твой спутник, Джемс, видно, принял меня за «быка». Если он понимает по‑английски, объяснять, я думаю, не надо. Это единственный костюм, в котором здесь не наживешь неприятностей. Все? – спросил он, приподымая сброшенные нами мешки.

– Одни лисьи, – сказал Джемс.

– Неплохо. Я тоже кое‑что захватил. Мешок муки и два ящика. Кроме консервов, сигареты, вино и разная мелочишка. На дне – пара новеньких «смит‑и‑вессонов», автоматические, тридцать восьмого калибра. Патроны поберегите. Они не для охоты.

– Знаю.

Человек с фонарем подошел ближе, раздвинув неправдоподобные в темноте ветви. Лицо его по‑прежнему таяло в густом – я судил по сырости – ночном тумане.