Loading...
Изменить размер шрифта - +

     На обратном пути  Роберт  рассказал ему о  разрыве  своей  опрометчивой
помолвки. Дома уже ждал столяр,  который  должен был сколотить ящики для его
последних картин.  Когда  они будут  упакованы и  отправлены, вслед  за ними
отправится и он. Ему очень хотелось уехать.
     Но вот  и  столяр кончил свое  дело.  Роберт с единственной  оставшейся
служанкой работал в господском доме, они надевали на мебель чехлы, закрывали
окна и ставни.
     Верагут медленно прошелся по мастерской, заглянул в гостиную и спальню,
вышел  из домика и обошел пруд и парк. Он  ходил здесь сотни раз, но сегодня
все - дом  и сад, озеро и парк, - казалось, напоминало  ему об  одиночестве.
Холодный  ветер  шелестел желтеющей  уже листвой  и  нагонял  низко нависшие
вереницы лохматых дождевых туч. Художник зябко поежился. Теперь уже здесь не
было никого,  о ком надо было заботиться, с  кем надо было  считаться, перед
кем сохранять  невозмутимость, и только сейчас, в этом холодном одиночестве,
он  ощутил тревогу бессонных ночей, лихорадочную дрожь  и всю разрушительную
усталость  последних  дней.  Он ощущал  ее не только  головой  и телом,  она
коренилась глубже, в душе. В эти дни  погасли не только  последние радостные
огоньки  молодости  и  надежды; однако  холодное  одиночество  и беспощадная
трезвость не пугали его.
     Бродя  по мокрым дорожкам, он настойчиво прослеживал нити  своей жизни,
незамысловатая ткань  которой никогда так ясно и  полно  не  представала его
глазам. И он, ничуть не огорчаясь, пришел к выводу, что все жизненные дороги
пройдены им  вслепую. Он ясно  видел,  что, несмотря  на  все  попытки  и на
никогда не  угасавшую в нем  тоску, он прошел  мимо сада  жизни.  Ни разу не
испытал он всей полноты любви, ни разу вплоть до этих последних дней. Только
у постели умирающего сына он изведал свою единственную  настоящую запоздалую
любовь,  впервые забыл о себе, преодолел  себя. И это навсегда останется его
глубоким переживанием, его маленьким достоянием.
     Ему оставалось теперь только его искусство, в котором он никогда прежде
не был  так  уверен, как сейчас. Ему оставалось  утешение стоящих вне жизни,
тех, кому не дано самим приблизить эту жизнь к себе и испить из ее чаши; ему
оставалась  странная,   холодная  и  в  то  же  время  неукротимая   страсть
созерцания,  наблюдения и тайного, гордого сотворчества.  В этом ненарушимом
одиночестве, в этой холодной  жажде  творчества заключался смысл  оставшейся
ему жизни; следовать, не уклоняясь, этой звезде стало отныне его судьбой.
     Он глубоко  вдыхал  влажный, горьковатый  воздух парка, и ему казалось,
что с каждым шагом он отталкивает от себя прошлое, как отталкивают от берега
ставший  ненужным  челн.  В  его  испытаниях  и  в  его  прозрении  не  было
разочарования;  полный  упрямства и страстного  желания творить, смотрел  он
навстречу  новой жизни, которая  представлялась ему уже не робким блужданием
впотьмах, а крутым  и смелым подъемом в гору. Позже, и, быть может с большей
горечью, чем другие мужчины, простился  он со  сладкими сумерками  юности.
Быстрый переход