Встает тихо, чтоб не скрипнули ржавые пружины. Крадучись, идет к столу. Садится. Бумаги предательски шуршат. Громко скрипит перо. Господи, помоги мне написать эти слова. Господи, не отними у меня дар мой.

Анна так и уснула — за столом, уронив лоб в сгиб руки. Перо выпало, черные брызги выпачкали десть бумаги.

Утром Семен встал, аккуратно собрал со стола горсть окурков. Анна курила только папиросы. Здесь, в Париже, покупала самые дешевые. Семен слышал, как она ночью кашляла — хрипло, влажно. Туберкулез в семье Царевых — наследственная болезнь. От нее умерли сестры Анны — Виктория и Евгения, еще в детстве. А она так много курит. Аннет, ma cherie, ma petite, что ж ты делаешь с собою.

* * *

Старая княгиня Маргарита Тарковская приехала из Парижа в Ниццу отдохнуть, поглядеть на море. Подышать солью, йодом. Посидеть на берегу в плетеном кресле. Помечтать о будущем, которого не будет, и поплакать о невозвратном.

Рауль так и увидел старуху-княгиню — кресло около самой воды, прибой, шурша, подползает к ногам, обутым по последней парижской моде: поглядишь — не поверишь, что этой стройной ножке под девяносто. А лицо все в мелких морщинах, будто сетку набросили на щеки, сачок для ловли бабочек с крупной ячеей. Милая старая бабочка-траурница, поймало время тебя! Теплый морской бриз поймал.

Юноша осторожно подошел ближе. В башмаки набрался песок.

В песок воткнут белый кружевной зонт. Голова старухи в тени, солнечного удара не будет. Порыв ветра уронил зонт на песок, кресло пошатнулось. Старуха беспомощно оглянулась, зимняя птица.

Рауль бросился, поднял зонт, опять в песок воткнул.

— Вам не жарко? — спросил по-французски.

— Ах ты господи, — сказала старуха по-русски и отдула прядь белых волос с пергаментной щеки. — Мерси боку, мальчик мой! — по-французски бросила.

Рауль сделал еще шаг вперед, чувствуя, как весь дрожит.

— Вы русская? — уже по-русски спросил.

Княгиня Тарковская голову поднимала медленно — так медленно поднимают парус на рыбацкой шхуне.

— Я-то? Да, русская! Княгиня я! Маргарита Федоровна. А вы, молодой человек, тоже из эмигрантов? Здешний? Из Парижа?

На морщинистой коричневой груди блестели под солнцем гранатовые бусы. На высохшем птичьем пальце горел древний, должно быть, фамильный брильянт. И не боится она сидеть тут так одна?

— Я? — Рауль дернул горлом. — Я француз. Здесь живу.

— О, вы француз! Ваш русский великолепен!

Разговорились. Рауль сел у ног княгини на холодеющий песок. Вертел в пальцах круглую, как камея, ракушку. Княгиня расспрашивала его обо всем: где учится, что любит, кто родители, о чем мечтает. Видно было — ей хотелось поболтать.

— Почему вы сидите тут одна? — смущенно спросил юноша.

— Я? А, да, я… Привезли, посадили и укатили! — Старуха сердито вздернула подбородок. — Через три часа придут, погрузят в авто, как вещь… и повезут… на дачу… Глядите-ка, мон шер, — сменила внезапно тему, — я ведь эти бусики сама сделала! — Цапнула сухою лапкой мелкие гранатики на шее. — И эту вот шляпку — сама! — Повертела головой, шляпка качнулась, повялая белая лилия.