– Какого государства? О каком мечтают бывшие колонизаторы? И для кого законный? Для бельгийской компании «Юнион Миньер»? Мы расходимся с нею во взглядах и не считаем законным правителем человека, продавшего свою страну и народ. Во время Второй мировой войны был такой термин – коллаборационист. Так называли людей, продавших родину. Время покарало их, вы знаете.

– Во время войны я служил в африканском корпусе Роммеля, – сухо сказал Ван‑Хирн.

Епископ засмеялся, и Смайли еще раз подумал, что Селеста основательно поработал над ним. Его преосвященство из Гамильтона едва ли бы так метко и точно сумел оценить космополита из Бельгии.

– Что же вы сразу не сказали об этом? – улыбаясь, проговорил он. – Я бы не утруждал вас разговором. Мы никогда не поймем друг друга.

«Вы ошиблись, епископ! – хотел крикнуть Смайли. – Мы отлично понимаем друг друга. Ведь это я, Боб Смайли, а не голландец Ван‑Хирн. Неужели вы меня не слышите?»

И епископ услышал. А может быть, он просто вспомнил о Смайли неожиданно и без повода, потому что трудно было заподозрить в профессиональном карателе симпатичного работягу‑американца.

– Вам знаком некий Смайли? – спросил Джонсон.

– Нет, – пожал плечами Ван‑Хирн.

– Я так и думал. Вы, кажется, сказали – пора окончить спектакль? Вы правы: пора. Но самое любопытное, что это действительно спектакль, в котором режиссер позаботился только о моем участии, – загадочно произнес Джонсон и добавил совсем уже непонятное для Ван‑Хирна: – Мне даже казалось, что я знаю название пьесы: «Третья смерть епископа Джонсона».

По тому, с каким удивлением посмотрели на Джонсона до сих пор не сказавшие ни слова французы, Смайли догадался, что и они ничего не поняли в последних словах епископа. Значит, не Рослов и Шпагин. Жаль.

– А кто это епископ Джонсон? – вдруг спросил Ван‑Хирн.

– Он перед вами, – сказал епископ и повторил задумчиво: – Третья смерть… так мне казалось. Теперь не кажется.

– Не кажется? – криво усмехнулся голландец. – Протрите глаза, ваше преосвященство. – И он выхватил из потаенного внутреннего кармана миниатюрный револьвер, почти игрушку, не замеченную повстанцами, так и не освоившими искусство молниеносного полицейского обыска.

Но стрелял он громко и точно. Епископ пошатнулся и, наверное, упал бы, если б его не поддержали.

– Селеста все‑таки верен себе, – прошептал он.

И вдруг Смайли, с ужасом наблюдавший за этой сценой, почувствовал себя свободным. Личность его смяла личность Ван‑Хирна, освободив от опеки Селесты, от участи беспомощного и бессильного зрителя. Он вырвался из цепких рук конвоиров и закричал исступленно, почти не сознавая, что кричит:

– Остановитесь! Я не Ван‑Хирн!

Добежать до крыльца он не успел. В спину ему хлестнула автоматная очередь, за ней другая. Третью он не услышал. А обезумевшие повстанцы все стреляли и стреляли в распростертое на земле тело капитана Ван‑Хирна, который умер на несколько секунд раньше Роберта Смайли.

17. ПОСЛЕ СПЕКТАКЛЯ

Снова опустился занавес. Снова актеры сошли со сцены в действительность, в современность, в жизнь не призрачную и не выдуманную, когда можно было бы, не играючи, привычно закурить, махнуть гребенкой по волосам, потянуться на солнцепеке.

– Кажется, это конец.

– А кто его знает?

– Признаться, надоело.

– Что?

– Все. И миражи, и превращения. Даже шутки. Оказывается, умеет шутить, стервец.

– Хороши шуточки! Вроде ковбойских из вестерна.