— Я приехал к вам за помощью, Рузмамед-сердар, — хмуро отозвался Мухаммед-Фена, — Стыдно напоминать мне о недавнем, но напомню... Когда Аманнияза сбросили с минарета и вы с Атамурадом объявили Мадэмина своим кровником, я не стал ждать, пока меня позовут на помощь...

— Дорогой Мухаммед, а разве мы хотим, чтобы ты нам напоминал о нашем долге? — вмешался в разговор Атамурад. — И разве только тебе насыпали соль на кровоточащую рану хан Хивы и его прихвостни? Разве не наших людей зарезал Сеид-Мухаммед? Скажи лучше, что ты намерен делать?

— Только этих слов я от тебя и ждал! — оживился Мухаммед-Фена. — Есаул-мехрема мои джигиты убили. Диван-баба бежал в Хиву к хану... Не сегодня-завтра Сеид-Мухаммед пришлет войска, чтобы разгромить восставших. Если ашакцы и другие туркмены придут к нам на помощь, мы еще посмотрим, на чьей стороне будет победа!

— Считай, что мы пришли к тебе на помощь! — Атамурад положил руку на плечо Мухаммеду-Фена.— Отец, благослови наш союз.

— На все воля Аллаха, — поднявшись, произнес Рузмамед. — Пусть в делах вам сопутствует удача.

На следующий день начали съезжаться в Ашак джигиты из всех больших и малых селений на пути к Куня-Ургенчу. Несколько дней у подножья Усть-Юрта ржали кони и ворчали отвыкшие от вьюков верблюды. В эти дни, пока ашакцы собирались в поход, Атамурад почти неотступно пребывал возле молодой жены. Кумыш была к нему нежна и ласкова, и сколько раз они вспоминали ту далекую ночь в Куня-Ургенче, когда она чуть было не сбежала из их дома. Мог ли он предполагать, что она станет ему женой, печь чуреки в дорогу, собирать переметную суму? «Непонятно создана жизнь, — размышлял он, глядя на проворные движения жены,— Черное становится белым, белое становится черным... Святым человеком считал я Кара-келя, но его святость превратилась в алчность... Что мне сулит судьба завтра? Узнать бы заранее, как отнесется Оренбургский генерал-губернатор к нашему подарку? Ведь такого богатого, подарка, как целое государство каракалпаков, никто никому не преподносил! Мы растопим своей щедростью сердце русских! Пусть потом Мухаммед-Фена станет ханом Кунграда, а я добьюсь свержения глупого и беспощадного Сеид-Мухаммеда».

С уверенностью за свои скорые успехи сел перед рассветом на коня Атамурад. Не сомневался в том, что Кунград будет повержен в первые же часы налета и Мухаммед Фена.

Заночевали в распадках Чинка, на рассвете ворвались в город со стороны Амударьи, где городские стены примыкали к самой реке и были во многих местах разрушены Словно ручьи бешеного потока, растеклась конница по узким улочкам Кунграда, круша ворота богатых подворий и врываясь в дома. Еще и не взошло солнце, а вся городская знать была перебита. Тех, кто не оказывал сопротивления, джигиты гнали на площадь. Молодые пленники вливались в отряды Мухаммед-Фена, стариков согнали на огромный двор есаула-мехрема, который теперь пустовал, и заставили делать дробь для ружей. Особенно охотно шла к повстанцам беднота. Вокруг сотен тут и там скапливались огромные толпы пеших ополченцев, вооруженных чем попало: лопатами, топорами, палками, на концах которых торчали большие ножницы для стрижки овец. Отовсюду неслись призывы уничтожать проклятых биев и серкеров хана, и толпы встречали каждый очередной призыв глашатая могучим ревом. Глупо было бы сдерживать эту разъяренную силу — самое верное, дать ей выход на поле боя. И сердары повели людей вдоль берега Амударьи к каналам Саули и Лаудану, где стояли каюки хивинцев, на которых они с гор Шейх Джейли, от самого города Кипчака, привозили огромные камни и сталкивали их в воду на середине реки, чтобы создать преграду русскому пароходу «Перовский». В том, что он со дня на день должен появиться со стороны Арала, никто из хивинской знати не сомневался.

Конники и толпы кунградцев ворвались в береговую крепость, в которой стоял хивинский гарнизон, и разгромили ее.