Глава 23

Новость о боярстве разнеслась по залу как пожар.

Гости перешёптывались, косились на меня, пытаясь переварить услышанное. Повар и вдруг равный им по статусу или даже выше.

Я видел, как перестраивается что-то в их головах. Весь вечер они смотрели на меня снисходительно — талантливый мальчишка, хваткий делец, далеко пойдёт. Кормит вкусно, дерётся лихо, но всё же повар. Ремесленник. Можно похлопать по плечу и выпить за здоровье, можно даже заключить сделку — но свысока, как с младшим.

А теперь — боярин и всё, что они видели за вечер, вдруг заиграло другими красками. Уже не повар, который хорошо готовит, а человек, имевший титул с самого начала и ни разу им не козырнувший. Который выбрал надеть белый китель вместо дорогого кафтана. Заставил их есть руками, смеяться и забыть про чины — и всё это время он был равен каждому из них.

Это пугало больше, чем любой поединок. Потому что означало одно — Веверин играет в долгую, и фигур на его доске куда больше, чем казалось.

Зотова первой пришла в себя.

— Боярин Веверин, — произнесла она, словно пробуя слова на вкус. — Что ж вы молчали, Александр? Зачем этот маскарад с поварским колпаком?

— Никакого маскарада, Аглая Павловна. Я действительно повар. Титул мне готовить не мешает.

— А готовка титулу, — добавил Глеб Дмитриевич с одобрением. — Уважаю. Многие прячутся за звания, а вы — за дело.

Елизаров хлопнул себя по колену.

— Вот это я понимаю! Боярин, который руками работает! Эти столичные белоручки, прости господи, до такого в жизни бы не додумались!

— Данила Петрович, — поморщилась Зотова, — среди нас есть столичные гости.

— И что? — Елизаров нисколько не смутился. — Глеб Дмитриевич воевода, а Пётр Андреевич воевал, я знаю! Я про других говорю, которые жопу от кресла оторвать могут!

Шувалов расхохотался. Глеб Дмитриевич усмехнулся в усы.

Посадник молчал, и молчание его было красноречивее любых слов. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Перед ним стоял боярин, за которым княжич Соколов, собственная дружина и разгромленные Кожемяки. Расклад менялся на глазах, и посадник это понимал лучше всех.

— Ярослав, — Михаил Игнатьевич повернулся к княжичу, — давно вы знакомы с боярином Вевериным?

— Достаточно давно, ваше сиятельство, — Ярослав ответил легко, без запинки. — И достаточно хорошо, чтобы ручаться за него, как за себя.

— Княжич Соколов ручается, — повторила Зотова, и в её голосе прозвучала осторожность. Она пересчитывала фигуры на доске и понимала, что их больше, чем казалось.

Щука сидел неподвижно. Лицо оставалось таким же непроницаемым, как всегда, рыбьи глаза ничего не выражали, но я заметил, как чуть дрогнули пальцы на ножке бокала. Хозяин порта, человек, который знал всё обо всех в этом городе, оказался застигнут врасплох и сейчас переваривал новость молча, давя в себе удивление усилием воли.

Жена ювелира наклонилась к мужу и зашептала что-то горячо, хватая его за рукав. Купец Семёнов сидел с открытым ртом.

Мокрицын потянулся к жене и сказал вполголоса, но я расслышал:

— Я же говорил. Говорил тебе — этот молодой человек непростой.

Я стоял в центре этого водоворота и ждал, пока буря уляжется. Боярин Веверин, хозяин Слободки, друг княжича Соколова, человек, который в одиночку вышел против сотни бандитов и победил. Вот кого они теперь видели перед собой и с кем им теперь предстояло иметь дело.

Пусть привыкают.

Но пора было двигаться дальше. Держать людей на пике слишком долго — верный способ испортить финал.