Сама же она откровенно ответила, что этой лошади необходимо на скачках видеть, куда она бежит, и что она терпеть не может идти наугад.

 – А каково это – быть похищенной? – спросил кто-то, меняя тему.

 – Ужасно, – улыбнулась она. Помолчала, затем наконец сказала:

 – Я очень сочувствую Моргану Фримантлу и очень надеюсь, что его скоро освободят.

 Она села на место и вдруг сказала мне:

 – Когда я услышала о Моргане Фримантле, я, конечно же, подумала о тебе... вдруг ваша фирма возьмется за это дело? Ты ведь здесь поэтому, да?

 Не чтобы смотреть скачки?

 – И то, и другое, – ответил я.

 Она покачала головой.

 – Приятное с полезным. – Это звучало так прозаически.

 – Вы найдете его, как Доминика?

 – Не совсем так, – сказал я.

 – Все снова возвращается, – сказала она с потемневшим взглядом.

 – Не надо...

 – Ничего не могу с собой поделать. Как только услышала... когда мы приехали утром на ипподром... Я все время думаю о нем.

 Беатриче Гольдони снова затараторила без умолку, сообщая нам с Алисией, которая наверняка не раз слышала это и прежде, что, когда дорогую Алисию похитили, это было таким ужасным потрясением, а теперь еще и этот несчастный, и какое счастье, что я сумел помочь вернуть бедняжку Алисию... А я подумал – какое счастье, что она говорит на своем родном языке, который, как я думал, не понимали шнырявшие повсюду, навострив уши, репортеры.

 Я прервал ее, горячо пожелав ей удачи на предстоящих скачках, и попрощался со всем обществом. Мы вместе с Алисией вышли из столовой и медленно пошли через ярко освещенный вестибюль клуба поглядеть на ипподром.

 – Завтра, – сказал я, – там будут приветствовать тебя.

 Вид у нее был скорее испуганный, чем благодарный.

 – Это зависит от того, как Брунеллески перенесет перевозку.

 – А он что, еще не здесь? – удивился я.

 – Да, но никто не знает, как он себя чувствует. Он может тосковать по дому... не смейся, тут вода из-под крана мне кажется просто гадкой, и бог знает, что думает о ней лошадь. У лошадей свои привязанности и антипатии, не забывай об этом. Их может, выбить из колеи что угодно.

 Я осторожно обнял ее.

 – Не здесь, – сказала она.

 Я отпустил ее.

 – А где?

 – А ты уверен?..

 – Не будь глупенькой. Зачем бы я еще спрашивал?

 Легкая улыбка была не только на ее губах, но в глазах, в самой линии щек, однако смотрела она не на меня, а на ипподром.

 – Я остановился в "Шериатте", – сказал я. – А ты?

 – Я в "Ридженси". Мы все там живем – Гольдони, Сильвио Луккезе, мы с папой. Все мы гости ипподрома. Просто уму непостижимо, насколько они гостеприимны.

 – Как насчет обеда? – спросил я.

 – Не могу. Нас пригласил итальянский посол... папа с ним знаком... я должна быть там.

 Я кивнул.

 – И все же, – сказала она, – мы можем съездить куда-нибудь сегодня днем. Честно говоря, я не хочу весь день торчать на ипподроме. Мы тут были вчера... всем зарубежным жокеям показывали, что они будут делать. Сегодня я свободна.

 – Я буду ждать тебя здесь, в этом самом месте.

 Она пошла было сказать отцу, но вернулась почти сразу же, сообщив, что ее отец и его знакомые собираются пройтись по конюшням и что она не может от этого отвертеться, но все говорят, что я могу пойти с ними, если пожелаю.