– Увлекаетесь Люсианом Фрейдом?[7]

На лестничной площадке второго этажа, где было светло, стоял Кристофер Вингейт. Я не слышала, как он туда вышел – еще минуту назад площадка была пуста. Худой, жилистый, начинающий лысеть мужчина с легкой небритостью на лице. В черных джинсах, футболке и кожаном пиджаке он удивительно походил на некоторых представителей российского криминалитета, с которыми мне приходилось сталкиваться несколько лет назад в Москве. Вингейт не отличался особой крепостью, но во всем его облике сквозило нечто хищное, и особенно хищным выглядело лицо – глаза и поджатые губы.

– Не сказала бы, – честно призналась я, бросив быстрый взгляд на картину, около которой случайно оказалась. – А что? Мне должно быть стыдно?

– «Стыд» не совсем то слово, которое подходит к работам Фрейда. Впрочем, возможно, вы сумели бы оценить это полотно, если бы сняли свои очки.

– Не думаю, что это мне поможет. И потом, я пришла не на картины любоваться.

– А зачем же вы пришли?

– Для разговора с Кристофером Вингейтом.

Он жестом пригласил меня подняться. Я легко взбежала по лестнице.

– Всегда предпочитаете ходить в солнцезащитных очках по вечерам? – небрежно бросил он.

– Почему вы спрашиваете?

– Вы в них прямо как Джулия Робертс.

– Боюсь, это все, что нас связывает.

Вингейт хмыкнул. Только сейчас я обратила внимание, что он босой. Мы прошли по всему второму этажу, где выставлялись скульптуры, и поднялись на третий. Ага, вот где он живет. Помещения были оформлены явно в скандинавском стиле – много дерева и свободного пространства. Я сразу почуяла приятный аромат свежесваренного кофе. Мы вошли в просторную комнату, посреди которой в куче рассыпанной стружки и упаковочной бумаги громоздился вскрытый дощатый ящик. На сдвинутой крышке валялся гвоздодер. Проходя мимо, Вингейт любовно провел по крышке ладонью.

– Что здесь?

– Картина, конечно. Присаживайтесь.

Я стряхнула с каблука прицепившуюся стружку.

– Разве вы здесь работаете? У меня такое ощущение, что я попала в жилое помещение.

– Это особенная картина. И она тем более дорога мне, что я вижу ее, похоже, в последний раз. Мне будет жалко с ней расстаться. Хотите эспрессо? Может быть, капуччино? Я как раз сварил для себя.

– Капуччино.

– Прекрасно.

Он подошел к кофеварке и принялся разливать ароматный напиток по кружкам. Воспользовавшись тем, что он повернулся ко мне спиной, я шагнула назад и вновь поравнялась с ящиком. Из него выглядывал краешек тяжелой золоченой рамы. Заглянув внутрь, я различила в полумраке голову и верхнюю часть тела обнаженной женщины. Глаза ее были открыты и неподвижны. На лице царил полный покой…

Я тут же вернулась на место.

– Итак, чему обязан удовольствием видеть вас, мисс Гласс? – спросил Вингейт.

– Я слышала о вас много лестного. В частности, что вы весьма разборчивы в своей работе.

– Я не продаю картины дуракам. – Он разложил по чашкам взбитые сливки и посыпал сверху корицей. – Зато продаю тем, кто не боится признать себя дураком. Это разные вещи. Если ко мне приходят и говорят: «Друг мой, я ни ухом ни рылом в искусстве, но хочу стать коллекционером, помогите!» – таким я помогаю. А попадаются и другие. С большими деньгами. Посещающие курсы по истории искусства в Йеле. С женами, которые специализируются на Ренессансе. Но если они сами все знают, зачем я им нужен? А затем, чтобы потом говорить: «На меня работает сам Вингейт».