— Вы никому не расскажете, что я проболталась вам, правда? Я до сих пор никому не говорила об этом. Ни одной живой душе! Но вы почему-то внушаете мне доверие. К тому же я сыта всем этим по горло. Я совершенно не гожусь для светской жизни. Господи, какое облегчение выговориться!

— А чем бы вы хотели заниматься?

— Я хотела бы учиться живописи. Мой дедушка был художником, его звали Джозеф Бирнбаум. Вы когда-нибудь слышали о нем?

— По-моему, слышал. Это не он написал «Еврейскую субботу»?

— Точно. Он был еврей, естественно. И я еврейка. Моя мама нет, а я еврейка. Это еще одна из тех вещей, о которых я не должна говорить. Мне всего шестнадцать лет. Вы решили, что я старше?

— В общем-то, да.

— Это потому, что я еврейка, — объяснила мисс Бирнбаум. — Они обычно быстрее взрослеют. Что ж, наверное, я не должна вас задерживать.

— А я хотел бы задержать вас на минутку, если не возражаете.

— Ну что ж, тогда все в порядке, — сказала мисс Бирнбаум и села. — Я полагаю, миссис Холкат-Хэккет не вернется?

— Не думаю.

— Я ничего не имею против генерала. Он, конечно, глупый, но довольно добрый. Но я панически боюсь миссис Холкат-Хэккет. Я такая неудачница, и она ненавидит меня за это.

— Вы уверены, что вы неудачница?

— О, совершенно. Прошлой ночью только четверо пригласили меня танцевать. Лорд Роберт, когда я только что приехала, потом еще какой-то толстяк, потом генерал и сэр Герберт Каррадос. — Она отвернулась, и губы у нее задрожали. — Я старалась сделать вид, что я выше всего этого, — сказала она, — но у меня не получилось. Я ужасно переживала. Если бы я могла бросить все и заняться рисованием, все это не имело бы значения. Но когда ты во что-то ввязался и терпишь неудачу, это ужасно. Вот я и придумала, что у меня заболел зуб. Должна признаться, мне самой странно, что я все это вам рассказываю.

— Генерал отвез вас домой?

— Да. Он действительно был очень добр. И он велел горничной миссис Холкат-Хэккет, которую я терпеть не могу, чтобы она дала мне гвоздичного масла и «Оувалтина». Но она-то знала, что я притворяюсь.

— Вы сразу отправились спать?

— Нет. Я долго думала, что бы такое написать маме, чтобы она позволила мне бросить эту затею. А потом старалась переключиться на какую-нибудь другую тему, но в голове все время всплывали все мои неудачные выезды на вечера и на балы.

— Вы слышали, когда вернулись остальные?

— Я слышала, как приехала миссис Холкат-Хэккет. Было ужасно поздно. Она прошла мимо моей двери, и алмазные пряжки на ее туфлях при каждом шаге позвякивали. Я слышала, как часы пробили четыре раза. А генерал вернулся на бал после того, как привез меня домой?

— По-моему, он выходил из дому.

— Тогда, значит, это его шаги я слышала в коридоре в четверть четвертого. Я слушала, как часы били каждые пятнадцать минут, с часу и до шести утра, а потом заснула. К тому времени было уже совсем светло.

— Да.

Аллейн прошелся взад-вперед по комнате.

— Вы знакомы с Агатой Трой? — спросил он.

— Художницей? Она была там вчера ночью. Мне ужасно хотелось, чтобы меня кто-нибудь представил, но мне было неприятно просить. Мне кажется, она самый лучший художник в Англии из ныне здравствующих. Как, по-вашему?

— Да, пожалуй, я с вами соглашусь. Вы знаете, она берет учеников.

— Да? Наверное, одних только гениев?

— Мне кажется, тех, которые уже имеют какую-то начальную подготовку.