Изменить размер шрифта - +

— Валь, я просто никуда не выпущу тебя завтра.

— Не выпускай, не выпускай, хорошо. Только пойдем с нами завтра, Сережа, ради бога, пойдем…

Что ты будешь делать! «Кончится тем же самым» — да, это верно не только применительно к истории, это верно применительно ко всему. На простынях, еще пахнущих Викой. Сволочи мы, сволочи, скоты, нет нам названия. И плакала, все время плакала, как тогда, со своим благоверным. Его не удержала, а меня, кажется, удержит.

Она заснула мгновенно, долгая бессонница, наверное.

Что мне теперь делать?

Придется идти.

Это решение заполнило комнату, как сундук. Нечем стало дышать. И во сне он все убегал, убегал.

 

В восемь утра Свиридов сел к компьютеру и открыл сайт Списка.

Он сделал это в безумной надежде получить последний толчок, обрести решимость, бросить на весы ничтожное привходящее обстоятельство: человек в тупике, в состоянии неразрешимого выбора, живет в беспрерывном ожидании решающего аргумента и прислушивается к чему угодно, цепляясь за четное число фонарей или трещин в асфальте, не понимая, что любой выбор будет хуже ожидания. Валя спала — счастливо и безмятежно, как народоволка перед терактом: решение принято, прочее в руках судьбы.

Свиридов открыл сайт и не нашел себя в списке.

В первый момент он, естественно, решил, что ошибся его измученный мозг. Он подробно, имя за именем, прокрутил свою, наизусть известную часть списка — Самсонова, Сварцевич, Стародумов… Стародумов шел сразу после Сварцевича. Свиридова не было. Он исчез. Его устранили.

Свиридов раскинул «Солитер», проверяя свою адекватность. Вышли два туза, но это было уже неважно. Он правильно различал масти и не путал карты. Все это что-то значило. Он проверил Валю: Голикова была на месте. Ее призыв так и висел сверху. До выхода на проспект Сахарова оставалось два часа.

Ругательски себя ругая за то, что новости списка для него важнее личных, Свиридов открыл свою почту на Яндексе. Непрочитанных писем было два. «Озон» приглашал на распродажу, Гаранин требовал: «Звони срочно!».

Он открыл гаранинское письмо, удивляясь размеренности и неторопливости собственных движений. Шестым чувством он понимал, что все уже нормально, но еще боялся словесного оформления: ад казался слишком близок и страшен, чтобы возвращаться туда.

«Серый! — писал Гаранин. — С тебя пузырь. Звонил с вечера но не дозвонился. Ты отключен на хуй. Я на связи. Ура не ссать. РГ».

Свиридов прочел и несколько раз перечел это письмо, с умилением отмечая пропущенные запятые. Торопился человек, хотел обрадовать. Надо, кстати, включить телефон (дотянулся, включил). Набрал Гаранина.

— Здоров! — заорал Гаранин. — Ты что, ебешься там? Добрые люди работают давно!

— Чего случилось-то, Ром? — полушепотом спросил Свиридов.

— У тебя чего, баба спит? Молодца, Серый, так их! Еби всех! — Рома был неплох уже с утра. — Короче, тебя вычеркнули, Серый! Ты понял? Ты вычеркнут на хер!

— Я уже видел, — сказал Свиридов.

— Че, на сайт ходил?

— Ну.

— Ты гляди! — восхитился Рома. — Как у них поставлено! Значит, уже и Бодровой сообщили.

— Да я думаю, они взломали давно.

— Кому он нужен его ломать! Ты правда что ли думаешь, что этот марш разгонят? Ни хера не будет, Серый! Я думаю, если они тебя убрали, они и других начнут помаленьку. А ты хоть знаешь, кто тебя отмолил?

— Ты?

— Бери выше!

— Ломакин? — предположил Свиридов.

— Какой Ломакин, почему Ломакин? Не знаю такого.

Быстрый переход