Баба оказался ужасно глупым и таким же добрым. Он не удалялся от неё ни на шаг, когда она выходила, а выходила она почти каждый день, и всячески старался услужить. Однажды он даже приготовил ей кофе, и она тайком вылила получившуюся бурду с балкона, чтобы не обидеть здоровяка – отдельного умывальника или унитаза в комнате не было, а Баба наверняка спросил бы, понравилось ли ей, и забрал бы потом чашку, чтобы отнести на кухню (собственно, так он и сделал). Она попросила Бабу рассказать свою историю, и он рассказал – сбивчиво, неумело и откровенно стесняясь, но явно будучи не в силах или не вправе отказать.

Он был родом из Джельбы. Его никто и никогда не любил, не дарил ему игрушек, не учил говорить, одеваться, правильно себя вести. Он помнил себя в детском приюте – одним из десятков никому не нужных детей в больших грязных комнатах. Они спали вповалку на матах, а ели руками из огромного чана, который раз в день выставляли у входа. Кто был больше и сильнее – ел лучше. В этом Бабе повезло – он всегда был крупным, ему нужно было много еды, и он пробивался к чану, орудуя толстенными ручищами. Его боялись и не трогали, и нередко кому-то не хватало еды из-за его ненасытности, но никто не учил Бабу делиться, и он не понимал, что чахлые дети, ютящиеся в углах и выскребающие чан после того, как поедят сильные, – это в том числе и его вина. Тому, кто добирается до кормушки последним, ничего не достаётся. Последним быть нельзя. Точка.

В приюте были дети, попавшие туда в сознательном возрасте, умевшие читать и даже писать. Баба ничего такого не умел и даже не понимал, зачем это нужно. Он научился выживать в текущих условиях: не мочиться под себя, забирать у слабых одежду, чтобы согреваться, добираться до еды раньше прочих. Так проходили день за днём. Развлечением ему служили драки, в которых он неизменно побеждал.

Детей направляли на работы – с того возраста, с какого они в принципе могли делать что-либо полезное. Грамотные могли попасть в чтецы или писари к какому-нибудь мелкому чиновнику, и с этого момента их жизнь становилась раем. Еда с барского стола, тёплая постель и даже возможность построить карьеру – они оставались свободными людьми и по совершеннолетии могли покинуть временного хозяина или продолжить работу. Чаще всего – продолжали. Иногда такие дети навещали приют и рассказывали о том, как им хорошо живётся. Их ненавидели.

Других отправляли на простые работы, не требующие квалификации, – в их числе и Бабу. Он работал у скорняка – валял, месил, травил, руки его за это время превратились в сплошные мозоли, а мышцы выросли и укрепились. Такие дети не ночевали в домах нанимателей, а возвращались в приют. Наниматели обязаны были кормить подопечных раз в день, но нередко забывали об этом, пользуясь безропотностью воспитанников. Баба ничего не мог сделать со скорняком, который кормил их через день, но мог исправить ситуацию с помощью приютской еды, полагавшейся тем, кто не работал. Баба выбрал нескольких детей и каждому наказал оставлять себе часть порции на вечер, снабдив инструкции парой тумаков. Урок пришлось повторить ещё несколько раз, но в итоге каждый вечер его ждала миска с варевом из чана, который уносили за несколько часов до того.

Были ещё дети, которые не возвращались никогда и чья судьба оставалась неизвестной. Их покупали как рабов, чаще всего – для сексуальных утех. Иногда их неделями пытали и убивали в ходе оргий. Это был серьёзный бизнес, и на нём приюты делали значительные деньги. Девочки шли на подобную продажу чаще мальчиков. Баба узнал об этом случайно, и именно это знание привело его к Проводнику.

Он влюбился в девочку. Ему было четырнадцать лет, ей двенадцать. Он жил в приюте с рождения, не умел ни читать, ни писать, ни даже складно говорить, и двенадцать часов в день месил кожи в мастерской.