Наверное, если бы король Аквилонии вдруг превратился в запретно-священного Золотого Павлина или кукарекнул, вспрыгнув с ногами на стол — это произвело бы куда меньшее впечатление на присутствовавших. Шемиты на несколько мгновений даже дышать забыли, вперившись жадными взорами в вожделенный пергамент, только охнул слабо кто-то из задних — кажется, как раз таки гонец незадачливой Анакии. Ох, трижды прав был канцлер великой короны — они действительно ставят ценность пергамента куда выше доблести клинка.

Глава 17

Эрухайа, надо отдать ему должное, опомнился первым:

— Благодарность короля Аквилонии… — он кашлянул и качнул головой, словно чему-то удивляясь, — носит поистине королевский размах.

… Когда немного позже Конану доложили, что гонец из Анакии забрал на конюшне свежего коня и ускакал, нещадно его нахлестывая, прямо в ночь, даже не заглянув на кухню, он только расхохотался.

* * *

Рассказывать прекрасной Нийнгааль о вчерашнем кошмаре было до невозможности приятно. Она умела слушать — не перебивая, но очень заинтересованно. Да и само то, что Атенаис хоть чем-то оказалась полезной такой женщине, наполняло сердце дочери короля Аквилонии дивным восторгом.

Атенаис и сама не заметила, как увлеклась и рассказала все — не только про убийство Зиллаха и страшную резню в замке, закончившуюся для нее безумной скачкой сквозь ночь в обществе отвратительного Закариса, но и про утомительную дорогу в Асгалун из прекрасной Тарантии, про вечно перестраивающийся дворец своего великого отца и мерзкие выходки младшей сестрицы.

— Бедняжка. — Нийнгааль сочувственно кивнула, протянула руку и прохладными пальцами погладила Атенаис по щеке. — Тебе столько пришлось пережить…

От нее пахло родниковой свежестью и влажными цветами с затененной лесной поляны. Атенаис в смущении опустила запылавшее лицо — во время рассказа она увлеклась и забыла, как отвратительно выглядит и пахнет сама. Но сейчас осознание этого вернулось, и сочувствие прекрасной Нийнгааль разрывало ей сердце.

— Эй, вы, там, — бросила Нийнгааль через плечо с непередаваемым презрением, — натаскайте воды, я запылилась в дороге и хочу умыться. Ведер двадцать, я думаю, на первое время хватит.

Только сейчас Атенаис заметила, что трое стражников, спавших на лавке у противоположной стены, давно уже не спят и пялятся на прекрасную Нийнгааль со смесью восторга и благоговейного ужаса во взорах. Сама же красавица заметила их пробуждение, похоже, давно — во всяком случае, ее последние слова адресовались именно им.

Они вскочили разом, словно тоже стремились изо всех сил быть ей полезным хоть в чем-то. Двое самых шустрых успели выскочить за дверь, последнего Нийнгааль остановила у порога повелительным жестом:

— Разожгите очаг, найдите подходящий котел и лохань для купания. И побыстрее.

У стражника вытянулось лицо:

— Но, госпожа, где же я могу…

— Меня не интересует, где и как. Главное — чтобы быстро. Да, и пусть кто-нибудь принесет мне мою седельную сумку. — Она небрежно махнула рукой, показывая, что разговор окончен.

Стражник сглотнул, буркнул:

— Сей миг, моя госпожа! — Согнулся в торопливом поклоне и выскочил за порог. В узкое окошко Атенаис было видно, что двое с ведрами уже бежали к колодцу.

Вот это женщина!

У Атенаис даже горло свело от завистливого восхищения. Она бы все отдала за возможность вот так небрежно приказывать и повелевать огромными сильными мужчинами, точно зная, что повеление будет исполнено немедленно и беспрекословно.

И когда-нибудь она сможет так. Митра свидетель, обязательно сможет! Не зря же солнцеликий послал ей навстречу прекрасную Нийнгааль.