Loading...
Изменить размер шрифта - +
 – Только все равно без толку. Мы вперед успели, подобрали.

– Я боялся, что он сам упал, – сказал Владик. И, помолчав, признался: – Не люблю, когда змей падает… У меня раньше падали.

– Но ведь тот… ну, последний… Он ведь хороший был, – пробормотал Генка. – Он же не сам…

– Сейчас они у меня получаются, – сказал Владик. – Только я долго сижу над ними… Ну ладно. Если сейчас начнем, к обеду кончим. Еще ведь рано, да?

– Куда торопиться-то? Все равно дождь. И откуда его принесло?

– Я еще вчера знал, что принесет, – сообщил Владик, вытаскивая дранки. – Думаешь, он надолго? Он скоро кончится, вот увидишь.

– Вчера знал? – удивился Генка. – И не сказал ничего.

Владик насторожился.

– Ты бы не обещал, что придешь, да?

– Ну вот… Чего это ты? – досадливо ответил Генка. – «Не обещал»! Из-за обещанья я, что ли, пришел?

– Я просто так… – негромко сказал Владик.

Генка, чтобы замять неловкий разговор, оглянулся: о чем бы спросить?

В углу, за диваном, он увидел большой черный футляр. Генка знал, что в таких футлярах носят баяны. Это, кстати, все, что он знал о баянах и вообще о музыке. Он был к ней равнодушен. Из всего, что за долгие столетия сочинили композиторы, Генка знал и любил две песни: «Эй, моряк, ты слишком долго плавал!..» и кубинский марш «Двадцать шестое июля».

Но сейчас надо было о чем-то заговорить, и Генка шагнул к баяну. Щелкнул по футляру и спросил:

– Твой инструмент?

Владик не ответил. Он стоял спиной к Генке, и в руках его громко шелестела бумага.

– Владик, твой баян? – переспросил Генка.

– Это аккордеон, – сказал Владик.

– Ну твой?

Владик толкнул за шкаф свернутую в трубку бумагу. Его узкие плечи как-то устало опустились.

– Ты как все, – почти шепотом сказал Владик. – Такой же.

Генка ничего не понял. Но почувствовал, что опять сказал что-то лишнее. Но что? И как ответить теперь?

Но Владик заговорил сам. Негромко, но с резкой, звенящей обидой:

– Про велосипед никто не спросит. Даже не верят. Удивляются, охают. А про эту штуку, – он безошибочно кивнул в сторону черного футляра, – каждому надо знать. «Твой?», «Учишься?», «Играешь?». А он и не мой! Это папа себе купил, а не мне. Думаешь, если… если человек ничего не видит, значит, ему только на гармошке играть, да? Думаешь, больше он ничего не может?

– Ничего я не думаю, – выдавил Генка и подумал, что хорошо бы сейчас оказаться далеко-далеко, если уж нельзя провалиться сквозь землю. Сколько раз говорил себе: «Не болтай лишнего!»

– Думаешь, очень мне нужна эта музыка… – повторил Владик.

Генка сморщился, как от боли:

– Да ничего я не думаю. Ну, просто спросил.

– Кроме музыки еще тысячи разных дел есть, – не оборачиваясь, проговорил Владик.

– Ты… ты как девчонка! – жалобно крикнул Генка. – Сам все выдумываешь, а потом обижаешься. Я же просто так спросил. Потому что здесь баян стоит. У любого бы спросил, если бы у него был баян. Хоть у кого! Понятно?

– Знаю я… – тихо сказал Владик.

И было непонятно, что он знает: то ли что сам виноват в этом споре, то ли что нельзя верить Генке. Но ведь Генка не врал!

Теперь они молчали.

Быстрый переход