Он подошел к двери, круша в пыль черепа под ногами. Его обуяло непонятное возбуждение, неизвестный, и потому жуткий мужской инстинкт. Если она действительно ждала его, если играла с ним, то пусть встретится с тем, что пробудила. Пусть ощутит на себе его силу.

В темной комнате не было окон. От стен отклеивались обои с рисунком из черепов. В центре возвышалась викторианская кровать с балдахином. Бордовая драпировка спускалась с навеса, увенчанного резными набалдашниками в форме древних змееподобных демонов. Танос подошел к кровати, его шаги гулким эхом разносились по комнате. Склонившись, он поставил на кровать колено и откинул занавес.

Никого. Пусто. Он остался один.

В ярости он вцепился в покрывала и порвал их в клочья. Отодрал кусок занавеса, отломал стойку с набалдашником от навеса, переломил змеиного демона пополам и швырнул его голову в угол.

Опустившись без сил на кровать, Танос попытался навести порядок в мыслях. Словно густой, потусторонний туман, его окутало непонятное ощущение – как лихорадочный сон, как вселенское забытье. Он едва не рассмеялся. Может, это Камни Бесконечности опьянили его?

Вскоре он вернулся к мрачным думам. Смерть покинула его, заманив сюда, в эту комнату, которую он сам обустроил. Интерьер спальни, как и все в этом замке, был данью его любви…

Нет. Не все.

Придвинувшись к краю кровати и откинув остатки занавеса, он уставился на стоящий у стены рядом с дверью массивный платяной шкаф из красного дерева. Его лакированная поверхность была разделена на четыре секции: две узкие дверцы на петлях посередине и две широкие зеркальные панели по бокам.

Танос подошел к шкафу и осмотрел его, будучи уверенным, что не видел его прежде. Он взглянул на свое отражение в зеркале. Его синее с золотом боевое облачение было изорвано, сапоги покрыты слоем грязи. Губа была в крови.

Но он по-прежнему оставался Таносом.

Глядя в зеркало, он уловил движение. Что-то шевельнулось на кровати за спиной. Удивленный, он обернулся. Неужели?..

– Мы должны убить его, – раздался голос.

По спине Таноса пробежали мурашки. Голос принадлежал женщине – но не его возлюбленной. Эта женщина была ниже, ее черные волосы были коротко острижены. Бледное, как у Госпожи Смерти, лицо было заметно более широким и пухлым. Она сидела на краешке кровати, глядя на Таноса до боли знакомыми глазами.

Сказанные ей слова буравили его мозг. Он слышал их прежде; они были его самым ранним воспоминанием. Женщину, что произнесла их много лет назад, держа на руках новорожденное дитя, он тоже узнал.

– Мама? – выдохнул он.

Не сводя с него глаз, женщина кивнула. Отбросив занавесь и обложившись подушками, она уселась поудобнее на сломанной кровати.

Затем она улыбнулась – холодной, снисходительной улыбкой.

– Присядешь рядом?

Ярость вновь охватила Таноса. Он помнил эту улыбочку, помнил отстраненное поведение матери в годы его детства. Вспомнил он и кровавую фантазию о том, как бьется в его руке вырванное из ее груди сердце.

– Хорошо, – прорычал он и подошел к ней, сжимая и разжимая кулаки.

Мать спокойно смотрела на него.

– Причинишь мне вред, – сказала она, – и она никогда больше с тобой не заговорит.

Танос замер.

– Так-то лучше, – мать похлопала ладонью по покрывалу. – Садись, что же ты?

Он оказался в ловушке. Разум вновь окутал призрачный туман.

– Я постою.

– Как хочешь, – мать пожала плечами. – Танос, ну и денек у тебя выдался.

От звука своего имени титан вздрогнул.

– Ты потерпел неудачу, – продолжила мать. – Подвел своих союзников и самого себя, а главное – свою Госпожу.