– Об этом здесь не говорили.

– Убийство сегодня утром двух человек, Лукрецио Аренаса и Сезара Бенито, стало ответом на испытание, которое ты проходил во время обряда посвящения. Все было обставлено так, словно эти преступления – дело рук исламских террористов.

– В «Аль‑Джазиру» уже направлено заявление о непричастности.

– Ты слышал что‑нибудь еще о «таре», которую должны были приготовить для всего объема привезенного гексогена?

– Это не обсуждали.

– Со вчерашнего дня возросла интенсивность интернет‑переговоров террористов, некоторые испанские ячейки зашевелились. Что скажешь?

– В этом нет ничего особенного. Здесь царит возбуждение, поговаривают о том, что активизируется одна или больше ячеек, но ничего определенного не слышно. Из того, что мне говорили члены группы, которые собираются здесь, в доме в медине, ничему нельзя полностью доверять.

– Ты успел обдумать то, что видел, когда тебя вывозили из Рабата на испытание? Ты упомянул о книгах по архитектуре и инженерному делу и автомобильных инструкциях.

– Я подумаю над этим. Сейчас мне пора.

После обеда Фалькон организовал встречу с Зарриасом в комнате для допросов.

– Я не собираюсь записывать, – предупредил Фалькон. – Из того, что мы сейчас скажем друг другу, ничто не будет использоваться в суде.

Зарриас ничего не сказал, он просто смотрел на человека, который мог бы стать его шурином.

– Мой инспектор уже рассказал тебе, что Лукрецио Аренаса убили тремя выстрелами в спину, – проговорил Фалькон. – Горничная нашла его в бассейне, лицом вниз. Ты хочешь, чтобы людям, которые поступили так с Лукрецио, сошло это с рук?

– Нет, – ответил Зарриас, – но я не могу тебе помочь, Хавьер, потому что я не знаю, с кем он взаимодействовал.

– Почему им был так важен Сезар Бенито? – спросил Фалькон. – Как ты думаешь, это имело отношение к его строительной компании?

Зарриас выглядел озадаченным, словно этот вопрос заставил его задуматься о чем‑то, что раньше не приходило ему в голову.

– Я не думаю, что речь шла о деньгах, Хавьер, – проговорил Зарриас.

– С твоей стороны, – уточнил Фалькон. – Во вчерашней беседе между Лукрецио и Хесусом твой старый друг сказал ему, что при демократии можно достичь власти, лишь обладая четким ощущением, что ты никому ничего не должен.

Голова Зарриаса откинулась назад, словно его ударили ногой в лицо.

– Возможно, ваши цели взаимно дополняли друг друга, Анхел, – произнес Фалькон. – Вы с Хесусом участвовали в этом деле, чтобы сделать мир лучше в соответствии с вашими представлениями, а Лукрецио и Сезар просто хотели получить власть и деньги, которые это дает.

Молчание.

– Такое уже случалось во время Крестовых походов, почему же это не может повториться сейчас? – сказал Фалькон. – Одни сражались за христианство, а другим просто хотелось убивать, грабить и захватывать новые земли.

– Я не могу поверить, что Лукрецио – такой.

– Может быть, мне надо привести сюда Хесуса, чтобы он поведал тебе о своем разочаровании, – проговорил Фалькон. – Сам я этого заявления не смотрел, но он сказал мне, что в одиннадцать утра собирается оставить свой пост и вернуться в бизнес. Я никогда не видел, чтобы из человека так явно улетучивался идеализм.

Анхел Зарриас покачал головой, словно хотел возразить.

– Ты перестал думать о природе тех сил, которые ты объединяешь, верно? – спросил Фалькон. – И после того, как ты отравил Татеба Хассани, когда ты знал, что Агустин Карденас ампутирует ему руки, сжигает ему лицо и снимает с него скальп, ты ни разу не подумал: «Неужели надо дойти до таких крайностей, чтобы принести в этот мир добро?» А если не тогда, то, может быть, когда ты увидел разрушенное здание и четырех мертвых детей под фартучками? Уж тогда‑то ты наверняка подумал, что непреднамеренно соединился с чем‑то очень темным?

– Если бы я и подумал, – тихо ответил Анхел, – тогда было бы уже поздно.