Когда охранник унес последнего кролика, Юрасик задумчиво спросил:

— А тигров в этот ящик не запускали?

— Вроде нет… Тигрят маленьких, ручных, что в цирке родились, иногда применяли… Но сейчас это считается негуманным.

— Ну ладно, успокоила. Давай дальше. Э-э… Предлагаем угощенье — мармалада и печенья!

На этот раз пришли, стоя одна на другой, две коробки. Юрасик вынул их и оттащил подальше. Они были, судя по надписи, из-под зефира в шоколаде и все еще пахли ванилью. Вроде конвейер наладился, а стихи полились из Юрасика просто рекой.

— Вот и черный шоколад! Шоколаду кто не рад?

— Это шоколадик белый! Не робейте, кто не смелый!

— Разбирайте, дети, жвачку! Для сейчас и для заначки!

— Это девочкам игрушки, куклы, мишки и зверушки!

— Это мальчикам забава — стопроцентная халява!

Когда пол-арены было заставлено разнокалиберными коробками, Юрасик объявил перерыв. Он сел, сняв взмокший тюрбан, и отдышался.

— Давненько я не работал грузчиком, давненько! Водички бы…

— Я принесу, — вскочила Лена.

— Сиди, отдыхай, это я так, промежду делом.

— Я сама пить хочу — умираю.

В ящике, который по идее тоже отдыхал, что-то глухо колотнуло. Похоже, он работал и без Юрасиковых заклинаний.

— А чё это? — удивился Юрасик, но вставать не стал — не было сил.

Лена, коробок, в общем, не таскавшая, подбежала и открыла нижнюю дверцу, что-то взяла там и повернулась, улыбаясь, к Юрасику.

— А вот и ваше персональное желание исполнилось, Юрьпетрович!

В ее руке была старорежимная нитяная авоська неопределенного цвета, в которой было пять бутылок: два «Буратино» — предмет вожделения Юрасика классе во втором, одна «Саяны» и две бутылки с наклейками на непонятном языке. Все они были прохладные на ощупь.

— Полюбил вас этот ящик, — сказала Лена. — За стихи, наверное.

— А как же меня можно не любить, такого красивого и доброго! — подмигнул ей Юрасик, и в ее серо-голубых глазах промелькнуло то ли какое-то облачко, то ли солнечный зайчик — Юрасик не понял.

Они выпили, от души чокнувшись за успех. Дела шли лучше некуда.

— Отзвоним Соседовым, что конвейер надо включать.

Юрасик принялся за свои поэтические упражнения снова. Он яростно хотел есть, поэтому его перевалило с кондитерки на гастрономию.

— Ешь икорку черную, имей жену проворную!

— Лопай также красную, будет жизнь прекрасною!

— Если ты неизбалованный, ешь огурчик маринованный!

Ящики пошли жутко тяжелые, прямо неподъемные, или это Юрасик был уже на исходе. Но останавливаться было неразумно, и Юрасик выстоял до конца. Наконец позвонил Андрей и, сказал, что ушли два последних ящика — с документами и компьютером. Когда они выскочили на их стороне, Юрасик чуть не рухнул на бетонный пол.

— Все! — рявкнул он так, словно командовал полком. — Всем вольно и разойтись! Привал и обед!

…Снаружи было совсем темно.

— Куда тебя лучше отвезти? — спросил он у Лены, заводя машину.

— К метро ближайшему. Там я сама.

— Нет, ты меня неправильно поняла. Куда обедать едем? Что ты больше любишь? Русскую, итальянскую кухню, хочешь — тут японская неплохая харчевня есть? А? Ты ж дама, ты выбираешь.

— Это лишнее, Юрьпетрович.

— Правильно, лишнее. А люди всю жизнь и стремятся получить лишнее. Необходимым они сами себя обеспечат, нет?

— Да вы тонкий психолог!

— А если б я им не был, я б всего этого не провернул.