|
Как только я выправлю бумаги, ты приедешь к нам. Пожалуйста, не расстраивайся. У Вольфа на лице застыла натужная улыбка. Он тронул Урсулу за плечо и сказал ей по-немецки: - Ну, пора. Толстый старик испустил вопль: - Урсула! Урсула! Но девушка теперь уже и сама потеряла терпение: ее рассердило столь неподходящее проявление горя по поводу свалившегося на нее счастья. Она вырвалась из цепких рук старика-отца и бросилась по трапу в самолет. Вольф взял старика за руку. - Вы расстроили ее. Но я вам обещаю: вы уедете отсюда и проведете остаток своих дней в Америке с дочерью и внуком. Вот моя рука. Старик склонил голову. - Ты добр, Вольфганг, ты очень добр. Вольф смущенно помахал Моске и Эдди и торопливо взбежал по трапу. В иллюминаторе появилось лицо Урсулы, которая сквозь грязное стекло махала отцу. Он снова заплакал и стал махать ей большим белым платком. Взревели двигатели. Бригада наземного обслуживания откатила трап в сторону. Большое серебристое тело самолета дернулось и медленно двинулось по бетонному полю. Самолет медленно повернул, чуть качнув крыльями, побежал прочь и вдруг, словно нехотя преодолевая сопротивление какой-то невидимой злой силы, оторвался от земли и взлетел в мрачное осеннее небо. Моска смотрел на самолет, пока тот не скрылся в выси. Эдди Кэссин процедил: - Задание выполнено, еще один счастливчик покидает Европу. - В его голосе слышалась горечь. Все трое молча смотрели в небо, и по мере того, как солнце выплывало из осенних туч и заваливалось за горизонт, их три тени постепенно сливались в одну гигантскую тень. Моска взглянул на старика, который никогда не выберется из Германии и не увидит родную дочь. Его широкое мясистое лицо было обращено к пустому небу, словно он искал там какой-то знак надежды или обещания. Потом его маленькие глазки-щелочки остановились на Моске, и он произнес с ненавистью и отчаянием: - Ах, друзья мои, вот и все! *** Моска опустил кусок полотна в таз с кипятком и, хорошо отжав, положил горячую ткань на лицо Гелле. Она лежала на диване, плача от боли. Щека у нее сильно опухла, лицо перекосило на одну сторону, уродливо исказив линию губ, левый глаз заплыл. В кресле у дивана сидела фрау Заундерс с ребенком на руках, наклонив бутылочку с соской, чтобы младенцу было легко сосать. Меняя компрессы, Моска успокаивал Геллу: - Будем ставить компрессы пару дней, а там все пройдет. Только лежи, не шевелись. К вечеру опухоль чуть опала. Ребенок начал плакать, Гелла села и потянулась к нему. Она сняла с лица компресс и сказала Моске: - Я больше не могу. Она взяла у фрау Заундерс ребенка, приложила его головку к здоровой щеке и стала тихо напевать: "Бедный мой малыш, мама не может тебя покормить". И потом неверными руками с помощью фрау Заундерс стала менять пеленки. Моска молча смотрел. Он видел, что из-за непрестанной боли и бессонницы, мучившей Геллу всю неделю, она совсем обессилела. Врачи в немецком госпитале сказали, что ее заболевание не слишком серьезно, чтобы ей прописывать пенициллин, Он только и надеялся на то, что Йерген сегодня в полночь принесет наконец обещанные лекарства. |
