Она лежала в своей спальне в трактире «Ямайка».

Вид ненавистной ей комнаты, холодной и тоскливой, по крайней мере был защитой от ветра и дождя, и от рук Гарри-разносчика. И шума моря она тоже не слышала. Рев волн больше не потревожит ее. Если сейчас придет смерть, она будет союзницей; существованию она больше не рада. Так или иначе, из нее уже выжали жизнь, и тело, лежащее сейчас на кровати, ей не принадлежало. Мэри не хотела жить. Потрясение превратило девушку в куклу и отняло у нее силы; глаза ее налились слезами жалости к самой себе.

Потом над ней наклонилось лицо, и Мэри отшатнулась, вжавшись в подушку и защищаясь выставленными вперед руками, ибо толстые губы и гнилые зубы разносчика не выходили у нее из головы.

Однако за руки ее взяли ласково, и глаза, смотревшие на нее, покраснели от слез, как и ее собственные; они были робкие и голубые.

Это оказалась тетя Пейшенс. Они прижались друг к другу ища в близости утешение; и после того, как Мэри поплакала, освобождаясь от горя и позволив приливу чувств дойти до предела, природа снова взяла свое: девушка окрепла, часть прежней смелости и силы снова вернулись к ней.

— Ты знаешь, что случилось? — спросила Мэри, и тетя Пейшенс крепко сжала ей руки, так, что их было не отнять; голубые глаза молча молили о прощении. Она напоминала животное, наказанное за чужую провинность.

— Сколько я пролежала? — расспрашивала Мэри.

Оказалось, пошел второй день. Минуту-другую Мэри молчала, обдумывая эту информацию, новую для нее и неожиданную: два дня — долгий срок для того, кто всего несколько минут назад смотрел, как на берегу занимается рассвет. Многое могло произойти за это время, пока она лежала здесь, в постели, беспомощная.

— Надо было меня разбудить, — грубо сказала девушка, отталкивая льнущие к ней руки. — Я не ребенок, чтобы со мной нянчиться из-за нескольких синяков. Мне нужно кое-что сделать; ты не понимаешь.

Тетя Пейшенс погладила племянницу. Ласка была робкой и безрезультатной.

— Ты не могла двигаться, — прохныкала она. — Твое бедное тело было все в крови и ушибах. Я искупала тебя, пока ты была без сознания; сперва я подумала, что они тебя покалечили, но, слава Богу, ничего страшного не случилось. Ушибы пройдут, а долгий сон тебя успокоил.

— Ты знаешь, кто это сделал, да? Ты знаешь, куда они меня возили?

Горечь пережитого сделала Мэри жестокой. Она знала, что ее слова хлещут тетю, как плеть, но не могла остановиться. Она начала говорить о людях на берегу. Теперь пришел черед старшей женщины испугаться, и когда Мэри увидела, как работают тонкие губы, с каким ужасом смотрят на нее выцветшие голубые глаза, она стала противна себе самой и не смогла продолжать. Девушка села на кровати и спустила ноги на пол; от этого усилия у нее закружилась голова и застучало в висках.

— Куда ты? — Тетя Пейшенс нервно ухватилась за нее, но племянница оттолкнула ее и принялась натягивать на себя одежду.

— Это мое дело, — резко ответила она.

— Дядя внизу. Он не даст тебе уйти из трактира.

— Я его не боюсь.

— Мэри, ради тебя, ради меня, не серди его больше. Вспомни, что тебе уже пришлось пережить. С тех самых пор, как дядя вернулся с тобой, он сидит внизу, бледный и страшный, с ружьем на коленях; двери трактира заперты. Я знаю: то, что ты видела, ужасно, это просто не выразить словами. Но, Мэри, неужели ты не понимаешь: если ты сейчас спустишься вниз, дядя может снова ударить тебя, а может, даже убить?.. Я никогда не видела его таким. Я ни за что сегодня не поручусь.