— Слышишь, что Гарри говорит, — взмолилась она. — Это безумие — оставаться здесь; мы должны ехать сейчас, немедленно, пока еще не поздно. Ты сам знаешь: люди тебя не пощадят, они убьют тебя без суда. Ради Бога, послушай его, Джосс. Я ведь не за себя боюсь, а за тебя…

— Закрой рот! — загремел ее муж. — Я пока еще не спрашивал твоего совета и сейчас не спрашиваю. Я и сам могу справиться с тем, что мне грозит, без того, чтобы жена блеяла у меня под боком, как овца. И ты тоже решил приложить к этому руку, Гарри? Побежишь, поджавши хвост, только потому, что попы и веслианцы взвыли и требуют у Иисуса твоей крови? А они доказали, что это мы? Скажи мне. Или твоя совесть взбунтовалась?

— К черту совесть, Джосс; тут речь идет о здравом смысле. Жизнь в этой части страны стала вредна для моего здоровья, и я уберусь отсюда, пока еще есть время. Ну, а что касается доказательств, то за последние месяцы мы достаточно натворили дел, чтобы доказательств было довольно, правда ведь? Разве я не верен тебе? Пришел сюда сегодня, рискуя головой, чтобы тебя предупредить. Я ничего против тебя не имею, Джосс, но ведь это твоя проклятая глупость довела нас до беды. Ты напоил нас до одури и сам напился, и повел нас на берег, затеял безумное, шальное дело без всякого плана. У нас был один шанс на миллион, и всё повернулось чертовски удачно, на нашу беду, слишком удачно. Потому что мы были пьяные и потеряли голову, пооставляли на берегу вещи и сотню следов. А кто в этом виноват? Да ты, кто же еще! — Разносчик стукнул кулаком по столу, вплотную придвинув к трактирщику свое желтое наглое лицо с усмешкой на потрескавшихся губах.

Джосс Мерлин разглядывал его с минуту, а когда заговорил, голос его звучал тихо и грозно.

— Так, значит, ты меня обвиняешь, Гарри? — сказал он. — Знаю эту породу: такие начинают извиваться как змея, когда им изменит счастье в игре. А ведь по моей милости дела у тебя шли неплохо! Золота у тебя куры не клевали; жил как принц все эти месяцы, а не прозябал на дне шахты, где тебе самое место. А если бы мы не потеряли голову позапрошлой ночью и в полном порядке убрались бы до рассвета, как это уже было сотню раз? Ты бы сейчас подлизывался ко мне, чтобы набить карманы! Ты бы вилял хвостом вместе с остальными подлыми шавками, выпрашивая свою долю добычи, называя меня Господом Всемогущим; ты бы лизал мне сапоги и валялся в пыли. А теперь беги, если хочешь; беги к берегам Тамара с поджатым хвостом, и будь ты проклят! Я и один справлюсь хоть с целым светом.

Разносчик принужденно хохотнул и пожал плечами.

— Разве мы не можем поговорить, не перерезав при этом друг другу глотки? Я не пошел против тебя, я по-прежнему на твоей стороне. Я знаю, что все мы были пьяны до умопомрачения в Сочельник; не будем больше об этом; что сделано, то сделано. Вся компания разбежалась, значит, с ними не надо рассчитываться. Они слишком напуганы и не станут высовываться и беспокоить нас. Стало быть, остаемся ты да я, Джосс. Мы с тобой увязли в этом деле глубже всех, так что чем больше мы станем помогать друг другу, тем лучше для нас обоих. А теперь нужно все обговорить и понять, на каком мы свете; вот почему я здесь. — Гарри опять рассмеялся, показывая мягкие десны, и принялся барабанить по столу короткими грязными пальцами.

Трактирщик холодно посмотрел на него и снова потянулся за трубкой.

— Так к чему ты клонишь, Гарри? — спросил он, наклоняясь над столом и заново набивая трубку.

Разносчик зацокал языком и усмехнулся.

— Я ни к чему не клоню, — ответил он. — Я хочу как лучше. Нет никаких сомнений: нам придется выйти из игры, если мы не хотим болтаться в петле.