|
Таковы были последние приказания; а писем поднакопилась дюжина. Никакими другими сведениями он не располагал, но дамам надо еще посмотреть, не обнаружат ли они что-либо у полковника Герета. Относительно обращения к этому источнику у Фледы, однако, теперь появились возражения, и ее приятельнице пришлось с ними согласиться: и той и другой, по зрелом размышлении, было нежелательно афишировать в семейных кругах, что они лишились доверия владельца Пойнтона. Письма, лежащие в клубе, неоспоримо свидетельствовали, что в Лондоне его нет, и это решало вопрос, который их непосредственно занимал. Ничто другое их более занимать не могло, пока не истечет время, требуемое для получения ответа на отправленные ими телеграммы. После возвращения миссис Герет они, удрученные необходимостью надолго запастись терпением, продолжали сидеть в кебе, все еще остававшегося у дверей клуба. Глаза Фледы были прикованы к проходившим по большой мощеной улице фигурам, и они казались ей марионетками, которых дергают за ниточки. Подождав некоторое время, кебмен обратился к ним через отверстие наверху:
— Куда теперь прикажете? Решение приняла Фледа: — На Юстонский вокзал, пожалуйста. — Вы не хотите подождать, пока мы что-нибудь не узнаем? — спросила миссис Герет. — Что бы мы ни узнали, мне надо ехать, — отвечала Фледа. И когда кеб тронулся, прибавила: — Но вас мне незачем тащить на вокзал. Секунду-другую миссис Герет молчала; затем прозвучал ответ. — Вздор! — резко бросила она. Несмотря на эту резкость, обе они были теперь друг с другом почти одинаковыми и почти трепетно кроткими; правда, кротость их выразилась главным образом в неизбежном понимании того, что сказать больше нечего. Вот это недосказанное и занимало их — вероятность, вокруг которой они битый час исправно кружили, не называя ее. К поезду они приехали слишком рано, и в ожидании его им предстояло провести на вокзале дополнительных полчаса. Фледа больше не предлагала миссис Герет покинуть ее, и с каждой уходящей минутой немота все крепче наново их связывала. Они медленно шагали из конца в конец по большой мрачноватой платформе, и вот уже миссис Герет взяла Фледу под руку и оперлась на нее, словно прося о поддержке. Фледе подумалось, что им обеим нетрудно догадаться, о чем думает другая, — догадаться, что обе они мысленно видят две одни и те же, сменяющие друг друга картины, одна из которых в какие-то мгновения заставляет обеих застывать на месте. Эта картина постоянно стояла перед глазами; вторая появлялась время от времени, заполняла все пространство и затем рассеивалась. Оуэн и Мона, словно выхваченные вспышкой света, возникали вместе из темноты и исчезали, зато вновь заполненные залы Пойнтона непрестанно сияли чистым ровным светом. Былое величие царило в них вновь, старинные вещи были на своих местах. Наши подруги смотрели на них с одинаковой влюбленностью; стоя лицом к лицу на платформе, они пересчитывали их в глазах друг друга. Фледа возвращалась к ним столь же странным путем, как и путь, каким сами они проследовали. Удивительная история их путешествий, особенно чудо второго, была для нее вопросом, заставлявшим ее иногда замирать. Несколько раз она задавала его, спрашивала, как то или другое препятствие все-таки удалось преодолеть. Ответы миссис Герет не страдали чрезмерной ясностью, но она знала, что всем ее предприятиям надлежит так или иначе достигать успешного конца. Делать, значит, делать — ее величие имело не одну ипостась. Она призналась, нисколько не таясь, в своего рода гордыне — гордыне энергии, и Фледа, чье любопытство было более чем удовлетворено миссис Герет и чья рука продолжала служить ей опорой, снова двинулась по платформе, зардевшись от сознания собственного ничтожества и мысли, что такая женщина — спору нет, великая женщина. — И вы отправили назад буквально все — до последней крошечной миниатюры, до последней ширмочки? — Буквально все. |
