Храп был блестящим союзником, помогающим ее вылазкам оставаться незамеченными. Пам взяла в руку простенький складной нож, который до этого крепко держала в зубах, и поковырялась в замке, пока ручка не поддалась. Это не заняло много времени.

В комнате обнаружилась огромная кровать под пологом, с алыми простынями, вся заваленная вышитыми подушками разных форм и размеров. В кровати лежал маленький пузатый старик, который храпел и улыбался, словно наслаждаясь мелодией. Но в этой пьесе звучали не скрипки и арфы, а хриплое дыхание артритного старичка и…

Пам подпрыгнула от непонятного грохота. Машинально огляделась.

Вытянула шею и разглядела под золотистым одеялом еще одного человека. Рядом с мужчиной спала худая, сморщенная, похожая на мышь старушка. Седые волосы были собраны в пучок, а кукольное личико хранило следы былой волшебной красоты.

Молодая воровка с изумлением рассматривала старушку. Она не могла понять, как из столь хрупкого тельца исходят такие буйные звуки, соперничающие с ревом болотного огра – свирепого чудовища из детских сказок.

Пользуясь «ночным концертом» этой почтенной пары, Пам распахнула сумку и ссыпала в нее все золотые монеты с тумбочки доброго господина, лежащие рядом с портсигаром из кожи и металла. Затем подошла к деревянному манекену у камина и вывернула карманы висящих на нем брюк.

Перед уходом она решила проверить тумбочку дамы. Там нашлись броши и шпильки с драгоценными камнями, но их всегда было непросто продать. А вот черный жемчуг около подноса с духами, напротив, можно было без проблем кому-нибудь всучить и выручить пару лишних диний.

Что-то блеснуло, привлекая внимание Пам, и она взглянула на спящих. Блеск исходил от сцепленных рук стариков, точнее – от круглых сапфиров в их обручальных кольцах. Пам наморщилась, как всегда, когда размышляла.

«Сниму их – проснутся. Проснутся – помрут от страха», – опасалась она.

На миг ей привиделись измученные души супругов, являющиеся ей по ночам с пустыми глазницами и червями в щеках, вопрошающие хриплыми голосами, как она посмела отнять дарованную им жизнь.

«Ой, нет», – мотнула она головой.

Ее пробрал странный холодок, и кожа на загривке встала дыбом – так ее тело реагировало, когда суеверие брало верх.

«Еще и не продашь потом», – сказала она себе для верности.

Незаметно для себя она на миг залюбовалась стариками, столь разными и в то же время похожими, держащимися за руки, словно подростки, только открывшие любовь.

Они вызвали у нее умиление.

«Ладно, сегодня начало в восемь, – напомнила она себе, переводя взгляд на туалетный столик. – Осталось три дома – времени с лихвой».

Она сунула черный жемчуг в сумку и вышла из комнаты, не утруждая себя соблюдением тишины, которую и так нарушали обитатели этого жилища.

Дверь на балкон она, впрочем, закрыла с особым тщанием.

«Чтоб старички не простудились».

Она с некоторой спешкой прыгала по крышам знати: солнце робко показывалось из-за горизонта, и первые лучи вскоре могли стать угрозой.

«Не дай себя увидеть, – твердила себе Пам. – Увидят – пиши пропало».

Она уселась на крыше самого величественного особняка в Тантервилле и обдумала варианты.

«Туда», – быстро решила она, кивнув на изящную башню голубого оттенка в центре.

«Герцогиня Сильбенния Мирден овдовела пару дней назад, – вспомнила она. – Недолго горевала лучшая клиентка Джимбо».

Она усмехнулась.

«Может, ее порок нас когда-нибудь озолотит».

Усадьба почтенной сеньоры Мирден кипела жизнью, там было так шумно, что Пам издали различала разные голоса и инструменты.