И в то же время моя мама первая сказала бы, что хорошие люди — это хорошие люди, и религия тут ни при чем. Мне кажется, мама знает — где бы она сейчас ни находилась! — сколько раз Мэри, застав меня в слезах, не спешила открывать булочную, потому что успокаивала меня. Что в день ее смерти Мэри всю дневную выручку жертвует «Хадассе» — женской сионистской организации Америки. И что Мэри — единственный человек, от которого я не пытаюсь спрятать свой шрам. Она не просто моя работодательница, но и моя лучшая подруга. Хочется верить, что для моей матери это значит больше, чем вероисповедание Мэри.

Мне под ноги капнула пурпурная краска, и я взглянула наверх. Мэри рисовала очередное свое видение. Они являлись ей с потрясающей регулярностью — по крайней мере, три раза в год — и всегда приводили к изменениям в интерьере магазина или в меню. Кофейня — результат одного из видений Мэри. Как и окно в оранжерее, где рядами росли изящные орхидеи, цветы которых казались нитками жемчуга в густой зеленой листве. Однажды зимой она организовала в «Хлебе нашем насущном» кружок вязания, на следующий год — занятия йогой. Она часто повторяет мне: «Голод не имеет ничего общего с животом, все дело в голове». Мэри не просто открыла булочную, она основала землячество.

Некоторые любимые афоризмы Мэри написаны на стенах: «Ищите и обрящете», «Все, кто скитаются, — не потеряны», «Жизнь измеряется не годами, а тем, как ты эти годы прожил». Иногда я гадаю, сама ли Мэри придумала эти высказывания или просто вспомнила броские слоганы на футболках: «Жизнь — это добро!». Хотя мне кажется, что это не важно, пока нашим покупателям нравится их читать.

Сегодня Мэри пишет свою самую последнюю мантру. «Все, что вы замешиваете, — это любовь», — читаю я.

— Что скажешь? — интересуется она.

— Что Йоко Оно затаскает тебя по судам за посягательства на авторские права, — отвечаю я.

Рокко, наш бариста, протирает прилавок.

— Леннон достиг совершенства. Если бы жизнь его длилась… Трудно представить себе!

Рокко двадцать девять лет, его рано поседевшие волосы заплетены в многочисленные косички, разговаривает он исключительно хокку. Когда он просился на работу, то сразу предупредил Мэри, что такая у него «фишка». Она смотрела сквозь пальцы на эту словесную причуду благодаря его поразительному таланту создавать из пенки настоящее искусство — потрясающие узоры на латте и мокачино. Он умеет рисовать папоротники, сердечки, единорогов, Леди Гагу, паутину, а однажды на день рождения Мэри изобразил профиль Папы Бенедикта XVI. Что касается меня, то я люблю Рокко за другую «фишку»: он не смотрит людям в глаза. Уверяет, что так собеседник может украсть твою душу.

Аминь!

— Кончились нынче багеты, — говорит мне Рокко. — Много ли радости в кофе? — Он замолкает, мысленно считая слоги. — Больше сегодня спеки[5].

Мэри начинает спускаться.

— Как прошло занятие?

— Как обычно. Весь день было тихо?

Мэри с глухим стуком оказывается на полу.

— Нет, был наплыв дошколят и хороший обед. — Она встает на ноги, вытирает руки о джинсы и идет за мной в кухню. — Кстати, звонил Сатана, — сообщает она.

— Дай угадаю. Хочет заказать праздничный торт на день рождения Джозефа Кони?[6]

— Сатаной я называю Адама, — продолжает Мэри, словно не слыша моих слов.

Адам — мой приятель. Кроме того, он чужой муж.

— Адам не такой уж плохой.

— Он слишком вспыльчив, Сейдж, и топчет чужие чувства. Если туфли впору… — пожимает плечами Мэри. — Оставляю Рокко на передовой, а сама пойду к храму на прополку.