Бревенчатая изба была просторна, но состояла из одной-единственной комнаты. Русская печь отделяла "зону" кухни, как сказала бы моя мама. Печь располагалась челом к выходной двери, но я отродясь не видела, чтоб печка стояла не параллельно стенам, а наискосок, будто кто-то сдвинул ее могучим плечом с места да так и оставил. 

 

Чистая желтая скамья, на ней бочонок с водой из колодца и расписной деревянный ковш. Полка для посуды над кухонным столиком, а на полке подлинная русская керамика - глиняные кувшины, блюда, кружки. А некрасивое Шура прятала в старинный узорчатый шкафчик. 

 

В комнате бабушкина отполированная временем прялка, а в углу телевизор "Славутич", приемник "Сакта". Для книг стеллаж, который Шура заказывала плотнику-односельчанину,- грубоватые полки из сосновых досок, доверху наполненные книгами. Пришвин, Чехов, Паустовский, Толстой, несколько томов Достоевского, Есенин, Твардовский. Много популярных научных книг, брошюры по агротехнике, полеводству, а все остальное - о театре, об актерах... 

 

Вот куда звало ее призвание. Значит, я не ошиблась. Значит, это еще мало - иметь талант... Можно иметь талант и быть моряком или колхозницей... Значит, кроме таланта надо поверить в себя и приложить много, очень много труда - быть целенаправленным. Да, некоторые не могли найти себя сразу и бродили по обочинам дороги, а то и совсем теряли свой путь... 

 

Но при чем тут я, у которой нет никаких талантов? Если я встретила и поняла Александру Скоморохову, значит, это недаром... значит, на мне лежит какая-то обязанность? Долг? Ответственность!.. 

 

Даниил тоже ошибся и потерял несколько лет жизни, но он такой сильный, мужественный, настойчивый - он всего добьется. А Шура... Что-то такое с ней случилось, что уничтожило веру в себя, и остались только эти приступы тоски о несбывшемся... 

 

- Иди ужинать, Владя! - позвала меня раскрасневшаяся от огня печи Шура. 

 

На столе дымились разогретые щи со сметаной, жареные бараньи ребрышки, огромные ломти пахучего ржаного хлеба, испеченного на поду, кислое молоко в глиняной бадейке. 

 

Быстро утолив голод, мы уже не торопились, пили чай с медом и разговаривали. 

 

- Будто родня приехала,- радостно произнесла Шура. 

 

- Будто к родным приехала,- одновременно сказала я. Мы обе засмеялись. 

 

- Как живет Сергей Ефимович? - нерешительно спросила Шура.- Значит, еще не забыл меня? Книги шлет по почте и с оказией, письма, а сам не едет: не хочет, знать, видеть меня. Ты, Владенька, не подумай, что я какая разлучница. И в уме у меня не было семью разбивать. Будь ты постарше, я бы тебе подробнее объяснила, как все сложилось у нас. Он ни в чем перед женой не замаран - не изменял ей. Просто пожалел меня в одиночестве моем. Да знаешь ли ты, какой у тебя отец, Владенька? Редкий человек... Душевный! Отзывчивый на людскую беду. Ведь сколько он мне хотел помочь. На завод звал, в общежитие хотел устроить, ведь я бы тогда в самодеятельности могла участвовать... а там глядишь... Все-таки Москва... 

 

- Ну и что же, почему не поехали? 

 

Шура облокотилась о стол, подперла кулачком щеку. 

 

- Зачем мне московский завод... там людей хватит. В колхозе-то руки позарез нужны... 

 

Она чего-то не договаривала. 

 

- Шура, а вы никогда не пытались поступать учиться в какую-нибудь студию или театральную школу? 

 

Шура жгуче покраснела.