– Заткнись! – гаркнул Борс.

Ребел больше не боялась комбинов. Если остров в каком‑то смысле походил на ее мозг, то они – просто дурные мысли, обуревающие эти джунгли, столь же бессильные и нереальные, как и страх. Ребел припомнила свою психодиаграмму, и вокруг нее словно появились зеленые кружева, уменьшенная модель леса, мозг, наблюдаемый изнутри. Образ постепенно тускнел, ветви мало‑помалу исчезали, и наконец осталась лишь странная круговая фигура, обнимающая голову Ребел наподобие наэлектризованного зеленого нимба.

Вдруг прямо перед ними что‑то упало. Существо было ростом с человека, очень стройное и изящное. Тонкие, легкие руки доходили почти до пят, кожу покрывала короткая светлая шерсть. Она мягко поблескивала в темноте. Влажные большие глаза выразительностью напоминали лемура, но лицо было человеческое.

– Начальник Уайет, – произнесло существо.

Три «росомахи» одновременно выстрелили из пластмассовых пистолетов. Существо моргнуло. Длинные проворные пальцы потянулись ко лбу.

– Мы должны… – начало оно. И закричало.

Крепко зажмурившись и царапая ногтями лицо, существо упало на бок и завыло от боли.

– Есть! – воскликнул радостно Борс. – Теперь поднимемся вверх.

Все поспешили за Уайетом.

Ребел едва обратила внимание на прецедент. Она все еще размышляла, в чем разница между записью характеристик мозга на плате и при помощи деревьев. Возможно, разница объясняется тем, что человеческий мозг работает со скоростью электрохимических реакций, а дерево функционирует со скоростью биологических процессов обмена веществ и разложения. Мысль рождается в дереве так же неторопливо, но неуклонно, как вырастает новая ветка. Керамическая плата действовала бы только на уровне распада атомов, каждая законченная мысль длится вечность, живет дольше звезд. Такие платы следовало бы холить и лелеять десятки, сотни миллионов лет – время, которое потребовалось бы им для самовыражения. Отряд подошел к огромному дереву, короткие мертвые ветви которого спиралью обвивались вокруг ствола, образуя ступеньки лестницы. Люди полезли по ним вверх, держась обеими руками. «Какое‑то хвойное дерево», – подумала Ребел. Сейчас она не могла дотянуться до библиотеки.

Подъему не было конца. Зеленый ободок все еще висел над головой Ребел, словно обрывок кружева. Она представила себе путешествие по загадочным изгибам и поворотам этой ленты, по кругу и еще раз по кругу… Огонек сознания исследует пути мысли. Но все это, конечно, фантазия. Если бы Ребел и впрямь в каком угодно смысле бродила по собственному мозгу, ответов на интересующие ее вопросы она бы в нем не нашла. Отряд, не отклоняясь ни на шаг, двигался к середине острова, и вот там, возможно, она их найдет. Ребел чувствовала, как ее метапрограммер неуклюже пытается вырваться из замкнутого круга. И тут с коротким щелчком включилась библиотека и сообщила, что о местоположении отряда можно судить по окружающей растительности, которая меняется по мере удаления от моря и карабканья вверх, к свету.

По коре ползали маленькие зеленые насекомые, питающиеся еще меньшими, неразличимыми для глаз мошками. Ребел остановилась и стала рассматривать насекомых. Одно осторожно и почтительно вползло на ее большой палец, как идолопоклонник, взобравшийся на руку божества. Уставясь в фасетчатые глаза насекомого, Ребел вообразила множественное изображение заполняющего весь мир лица, почерневшего и сморщенного, как сушеное яблоко. Это был старческий вариант ее собственного первоначального лица, суровый переменчивый лик, рот, беззвучно отдающий приказы. Это было лицо ее матери‑волшебницы. Борс подтолкнул Ребел, и она снова пошла.

Задумавшись, она не заметила, как подъем кончился. Теперь все бежали по ровной тропинке, выбитой в коре широкого сука. Здесь росло множество ночных цветов. Отряд пробежал через арку из тонкого, как бумага, материала и оказался среди комбинов.