Но он уже входил в атмосферу Земли и поэтому, как сделал однажды Вопрос Первый, попрощался со звездами. Внизу был континент, к которому он направлялся, горы вокруг базы и сама база.

И наконец он был там. В здании, в комнате, в постели, где лежало его тело. Тело притягивало его, потому что по‑своему тоже было частью узора.

Тело со всеми воткнутыми в него трубками выглядело довольно неуклюже. Но этим он займется, когда попадет внутрь него.

Джим скользнул в тело, потом двинул мускулами, открывавшими глаза, и посмотрел на людей в белых одеждах медиков. Они уставились на него сверху вниз, будто он был ожившей египетской мумией...

Потом последовал долгий период возвращения его тела в рабочее состояние.

Во‑первых, хотя за его телом тщательно ухаживали, мыли его, кормили, переворачивали и даже делали упражнения, оно отвыкло действовать самостоятельно и растеряло не только мышечную силу, но и привычку к работе.

Плюс к тому, после путешествия в виде невесомого свободного разума, которому не мешает сила тяжести и ничто не нарушает восприятие, пришлось заново привыкать любить свое тело. Это было нелегко. Оказавшись опять в теле, Джим почувствовал себя как запертый в шкафу ребенок.

Он был в ловушке.

Джим мрачно подавил в себе это ощущение. Тело – это замечательно, сказал он себе. Кроме того, оно необходимо. Надо остановиться и подумать. С телом возможно было такое, чего одному разуму не подвластно: обоняние, зрение, осязание и масса других приятных возможностей.

И потом, хоть сейчас это было и не важно, где‑то рядом была Мэри в своем теле, и только в своем теле он мог пусть ненадолго, но столкнуться с ней.

Так что он сказал себе, что возвращение в плоть – это именно то, чего он хотел. Он делал то, что говорили ему техники, послушно перешел от внутривенного питания к жидкой, а потом и к твердой пище, подчинялся проделываемым с ним манипуляциям, пока не смог упражняться сам. Несмотря на силу тяжести, он добился того, что стал снова функционировать как обычный человек.

Просто дыра, но в отличной для дыры форме.

Пока он выздоравливал, несколько раз заходил Моллен; кроме того, Джима, конечно, одолевали толпы народа. Люди приходили по одному, сначала стояли у его постели, потом – у велотренажера, ходили и, наконец, бежали рядом с ним. Они выкачивали из него каждое воспоминание или мысль, мелькнувшие у него во время путешествия, кроме тех, которые он приберег как личные. От Моллена и из болтовни техников он понял, что работа над кораблем лаагов и его пленным экипажем идет вовсю. Тело сквонка не упоминали ни разу, но Джим был уверен, что и его тщательно исследовали скальпелем и микроскопом к тому моменту, когда он смог выйти из здания, где хранилось его тело.

К этому времени он был готов отправиться к Моллену на окончательное подведение итогов путешествия. Обсуждение было закрытым – только он, Моллен и, Джим надеялся, Мэри. Он не видел ее с момента возвращения в собственное тело, хотя спрашивал и узнал, что она адаптировалась хорошо. Она явно начала ходить раньше, чем он сам сумел встать на ноги. Держали ее не там, где лежал он, но где, Джиму, конечно, не сказали.

Наконец наступил день, когда он покинул здание, в котором вернулся в свое тело, и направился в кабинет Моллена. Был кристально ясный летний день, один из тех, которые он всегда любил, и он впервые оценил тело, которое воспринимало этот день. В приемной Моллена сидела не знакомая ему стройная женщина‑майор лет сорока с седыми волосами.

– Полковник Джим Уандер, – сказал он. – Генерал меня ждет.

– Да, полковник. Посидите минуту.

Сидеть, слава богу, и правда пришлось только минуту. Приемная находилась в здании, которого еще не было, когда Джим и Мэри покинули базу.