Книги Классика Джон Фаулз Волхв страница 82

Loading...
Изменить размер шрифта - +
Он
показал мне подводный грот - тонкоколонный неф, полный прозрачно-синих теней,
где, словно в забытьи, плавал крупный губан. С той стороны островка скалы резко
обрывались в гипнотическую, глубокую синеву. Кончис высунул голову из воды.
     - Вернусь, пригоню лодку. Подождите тут.
     Я поплыл вдоль берега. За мной увязался косяк серо-золотых рыбок, несколько
сотен. Я поворачивал - они поворачивали следом. Я плыл вперед - они не
отставали; их настырное любопытство было чисто греческим. Потом я улегся на
каменную плиту, вода у которой нагрелась, как в ванне. На плиту легла тень
лодки. Углубившись в расселину меж валунами, Кончис насадил на крючок белую
тряпочку. Я, как птица, парил в воде, наблюдая за осьминогом, которого тот
собирался подманить. Вот извилистое щупальце
[150]
подползло и схватило наживку, за ним - другие, и Кончис принялся умело
вытягивать осьминога из воды. Я сам практиковался в ловле и знал, что это не так
просто, как можно подумать, глядя на деревенских мальчишек. Осьминог неохотно,
но продвигался, лениво клубясь, конечности этого пожирателя утопленников,
оснащенные присосками, вытягивались, стремились, искали. Вдруг Кончис поддел его
острогой, перевалил в лодку, полоснул по брюху ножом и мгновенно вывернул
наизнанку. Я перекинул ногу через борт.
     - Я поймал их тут тысячу. Ночью в его нору залезет новый. И так же быстро
пойдет на приманку.
     - Бедняга.
     - Как видите, действительность не имеет большого значения. Даже осьминог
предпочитает иллюзию. - Ветхое полотно, от которого он отодрал "наживку", лежало
перед ним. Я вспомнил, что сейчас воскресное утро; час проповедей и притч. Он
оторвался от созерцания чернильной лужицы.
     - Ну и как вам нижний мир?
     - Невероятно. Будто сон.
     - Будто человечество. Но явленное средствами, какие существовали миллионы
лет назад. - Швырнул осьминога под скамейку. - По-вашему, есть у него
бессмертная душа?
     Отведя взгляд от клейкого комочка, я наткнулся на сухую улыбку. Красно-
белая кепка чуть сбилась набок. Теперь он был похож на Пикассо, притворяющегося
Ганди, который, в свою очередь, притворяется флибустьером.
     Он поддал газу, и мы рванули вперед. Я подумал о Марне, о Нефшапели; и
покачал головой. Он кивнул, поднял белое полотнище. Зубы и те блестели как
поддельные, слишком гладкие в ярком солнечном свете. Глупость - дорога к смерти,
говорил весь его вид; а я, смотрите-ка, выжил.
     
     
     
     23
     
     Мы пообедали под колоннадой, по-гречески, без затей: козий сыр, салат из
яиц и зеленого перца. В соснах вокруг пиликали цикады, за прохладным навесом
утюжил землю
[151]
зной. На обратном пути я еще раз попытался прояснить ситуацию, с напускной
беззаботностью спросив о Леверье. Он помедлил и взглянул на меня с унынием,
сквозь которое брезжила усмешка.
     - Значит, этому теперь в Оксфорде учат? Читать книгу с конца?
     Ничего не оставалось, как улыбнуться и отвести глаза. Хотя ответ не утолил
мое любопытство, он бросил мне новый вызов, и тем самым наши отношения вступили
в очередную стадию. Косвенным образом - а к таким околичностям я понемногу
привыкал - мне польстили: при моем-то уме не догадаться, в какую игру со мной
играют! Я, конечно, понимал, что с помощью этой древней как мир лести старики
управляют поведением молодых.
Быстрый переход