— Они заполонили наши свалки, — сказала она решительно. — Это так отвратительно: выбрасывается по восемь миллионов в день — и они никогда не разлагаются, потому что содержат гель. Только представь себе, Лора: через целых пятьсот лет потомки Оливии по-прежнему будут пытаться каким-то образом избавиться от ее памперсов! Разве это не кошмарно?

— Пожалуй. Так ты используешь тканевые, да?

— Боже, ты шутишь, — слишком много хлопот, не говоря уж о запахе. Нет, я начала использовать одноразовые экологически чистые без геля — покупаю их во «Фреш энд уайлд». Они, правда, стоят чуть дороже.

— Сколько?

— Сорок пять пенсов за штуку.

— Сорок пять пенсов? Чтоб мне провалиться! — Я быстро прикинула в уме. Младенцам требуется менять подгузники в среднем по шесть раз на дню, то есть два фунта семьдесят пенсов умножаем на семь и получаем восемнадцать фунтов девяносто пенсов в неделю, а недель пятьдесят две, итого… умножаем на два с половиной года, которые ребенок в среднем проводит в подгузниках, — получается почти две с половиной тысячи фунтов. — Бедный Хью, — сказала я.

— Ну, он мог бы и не бросать свою работу, не так ли? — сердито возразила она.

— М-м, думаю, да.

Мне нравится Хью, муж Фелисити. Он достаточно привлекательный, легкий на подъем человек, — но мне немного жаль его. Он успешно работал в «Оранж», что позволило им купить дом на Мурхаус-роуд. Но вот однажды Фелисити с восторгом показала ему вторую синюю полоску на тесте на беременность, а он заявил, что только что уволился, так как на протяжении многих лет он хотел делать совершенно иную карьеру. Но пока его мечта не спешит сбываться.

— Как там твой изобретатель? — спросила я, когда машина въехала в ворота парковки студии. — Появилось что-нибудь патентоспособное на горизонте?

Послышался раздраженный вздох.

— Конечно, нет. Что ты? Я не знаю — хоть бы нашел себе нормальную работу, что ли, или по крайней мере придумал бы что-нибудь полезное, вроде колеса!

— Ладно, мне пора, Флисс: только что приехала на студию — у нас сегодня запись.

— Ну, удачи. Буду смотреть — конечно, пока Оливия не проснется. — Потом сестра начала рассказывать, как пытается научить Оливию перестать будить ее в четыре утра и что делает для того, чтобы заставить ее заснуть опять, а я думала: «Почему бы тебе не замолчать? Почему бы не прекратить рассказывать о ребенке? Да, она очень милая и я ее очень люблю, но сегодня больше ничего не хочу о ней знать.

Спасибо, Флисс, потому что — давай посмотрим правде в глаза — она твой ребенок, не так ли? Твой, а не мой», — как вдруг Фелисити произнесла, в свойственной ей импульсивной манере, от которой всегда щемит сердце: — Ты знаешь, Лора, я так горжусь тобой.

— Что?

Мое раздражение растаяло, как роса, и я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Ну, я думаю, ты такая замечательная. А я тут привязалась со своей Оливией и надоедаю тебе…

— О… нет, — вяло возразила я.

— Только посмотри, чего ты добилась! Как великолепно справилась со всем — с этой жутью, которую он сотворил! С не самым приятным способом ухода из жизни, должна заметить, — прибавила она с насмешкой, потому что именно так — со злой иронией — всегда отзывается о Нике. — Ты сумела взять себя в руки, несмотря на все гнусности, с которыми столкнулась по его милости, и — Боже мой! — посмотри на себя! Твоя жизнь будет сказочной, бурной, с сегодняшнего дня ты станешь известной телеведущей.