Тут она не выдержала: усталость и разочарование, его нежелание слушать ее, ужасное содержимое альбома — все это было слишком. Ее голос прервался, лицо скривилось, и она разразилась неудержимым, истерическим плачем.

— О, Гас!..

— Не плачь.

Он подошел, обнял ее и не отпускал до тех пор, пока ее рыдания не стихли.

— Ты действительно отказалась от этой вечеринки со всеми ними, с Дианой и Джереми… из-за меня?

Джудит кивнула и сказала:

— Не страшно. Отпразднуем в другой раз. Она отыскала платок и высморкалась.

— Мне неприятно думать, что ты поедешь одна до самого Корнуолла. Да еще на скорости сорок пять миль в час.

Джудит вытерла рукой мокрые щеки.

— Боюсь, ты ничем не можешь помочь.

— Нет, могу. — Он впервые улыбнулся. — Дай мне только пять минут.

Они отправились на запад через Хаммерсмит и Стейнс и вскоре выехали на шоссе А-30. Машину вела Джудкт: она подумала, что Гас, вероятно, захочет поспать, к тому же, она приноровилась к своеобразному характеру старого автомобиля Бидди. Сидя рядом с ней на переднем сиденье, Гас изучал их маршрут по рваной дорожной карте и сосал карамельки — он, по его словам, был слишком хорошо воспитан, чтобы курить в чужой машине. Когда они добрались до Хартли-Уинтни, лондонские пригороды остались позади, начались провинциальные городки с их рынками, пабами с названиями типа «Красный лев» или «Голова короля», домами из красного кирпича на главных улицах. Солсбери, Крукерн, Чард, Хонитон… В Хонитоне они остановились; Гас наполнил бак из последней запасной канистры, а Джудит отправилась за съестным и принесла два странных на вид пирожка с мясом и пару бутылок имбирного лимонада. Они съели этот скромный обед в машине.

— Пирожок с мясом, — обрадовался Гас. Он надкусил свой пирог и, чуть-чуть пожевав, взглянул на Джудит с гримасой недоумения.

— Это не похоже на пирожок с мясом!

— На что же это похоже?

— На мышь с грязью, запеченные в бумажном полотенце.

— А ты ожидал таких пирогов, как у миссис Неттлбед? Боюсь, после шести лет войны это невозможно. Для этого требуется отборная говяжья вырезка, а большинство людей уже забыли даже, как она выглядит.

Оки поехали дальше. Лондонские облака рассеялись, наступил ясный и холодный вечер. Зимнее солнце, оранжевое, как апельсин, опустилось на холмы Дартмура. Эксетер, Окехамптон, Лонсестон… Стемнело, и Джудит включила фары. По обе стороны узкой дороги расстилались лишь пустынные вересковые поля.

Наконец Корнуолл.

Гас замолчал. Долгое время он не произносил ни слова, а потом спросил:

— Джудит, ты в детстве любила фантазировать?

— В каком смысле?

— Ну, обычные грезы подростка. О том, как ты скачешь по пустыне в одном седле с красавцем шейхом или спасаешь утопающего, а он вдруг оказывается твоим любимым киноактером.

— Нет, таких именно фантазий у меня не было. Но я любила представлять, что Корнуолльская Ривьера — это Восточный экспресс и я должна доставить в Стамбул секретные документы, а за мной охотятся всякие коварные шпионы. Захватывающие приключения в духе Агаты Кристи. А о чем грезил ты?

— Мои грезы были куда менее авантюрными. Я вообще не очень увлекался приключениями. Но я отдавался своим фантазиям со всей страстью. Их было три, каждая сама по себе. Прежде всего я мечтал о том, что приеду в Корнуолл, где никогда не был, и стану художником. Я воображал, что живу в беленом рыбацком домике с порогом из булыжника — волосы до плеч, шляпа а-ля Огастес Джон, сандалии на веревочной подошве и синие парусиновые брюки, какие носят французские рабочие; курю я крепкие сигареты из черного табака «Житан», и у меня своя мастерская.