К ней поднялся Чарли, потирая кончик своего багрового носа тыльной стороной руки. Его кепка была надвинута на уши, чтобы не сдуло ветром.

– Ветер стих за ночь, – сказал он, чтобы как-то начать разговор. – Эти стригали ничего не понимают в погоде. Дождик пойдет, они потрогают овец – шерсть мокрая – и на боковую. Ах ты, дьявольское семя! – завопил он вдруг в открытое окно, увидев Лимба. Тот пристроился на носу на тюках шерсти и широко раскрытыми глазами смотрел вперед по ходу судна: на фоне светлого неба хорошо просматривались вздымавшиеся, точно горные хребты, оливковые волны. – Чтоб духу твоего здесь не было! Глаз не спускай с водяного манометра! – Он со стуком захлопнул окно. – «Дьявол всегда найдет дело для ленивых рук», – назидательно процитировал он.

– Ветер стих, но волнение на воде не утихло, – сказала Дели. – Вон какие волны, с белыми шапками…

– Колесным пароходам место на реке, я так считаю.

– Послушай, Чарли! Некоторые из них пришли на реку своим ходом, аж от самого Мельбурна! «Декой» ходил в Западную Австралию и обратно. Если они могли плыть по морю, мы тем более сможем пройти 24 мили по озеру. Раньше здесь так часто проходили суда, что в устье существовала даже служба связи. Может, ты боишься, скажи прямо…

– Я не из тех, кого легко испугать, – усмехнулся Чарли. – Но ты сама повернешь назад, помяни мое слово.

И он затопал вниз по ступенькам трапа.

– Пошли ко мне Гордона! – крикнула Дели ему вслед. Она стиснула зубы и крепко вцепилась в ручки штурвала отчего-то вспотевшими ладонями. На карту были поставлены жизни всех: мужа, детей, команды. Она сильно сомневалась, что Чарли может проплыть хотя бы два шага.

Обогнув косу, она почувствовала, как в корпус судна ударили короткие крутые волны. Это не были ритмичные, правильные валы, какие бывают на море, на глубокой воде – эти были беспорядочные, злобные. Судно содрогалось от их ударов и все время кренилось на левый борт, а правое колесо поднималось при этом в воздух. Обычно Дели поворачивала штурвал в сторону крена, но теперь она изо всех сил удерживала его в одном положении.

По трапу поднялся в рубку Гордон и стал с противоположной стороны штурвала. Он взял на себя часть нагрузки, и ей сразу стало легче. Это был всего лишь подросток, но она ощущала его спокойствие и силу.

Из-за туч вышло солнце; оно осветило мыс Маклея и мыс Стёрта, которые виднелись далеко впереди, на другой стороне озера. Можно было разглядеть лишь бесформенные нагромождения чего-то серого, а еще – оранжевые дюны и нечто такое, что казалось квадратным желтым зданием, но, как оказалось после, представляло собой скалу из глинозема, сверкающую на солнце точно двойной маяк. За ними висела завеса дождя и свинцовые облака; на их фоне пылали багряно-золотые заросли кустарника; шесть черных лебедей летели – прямо из солнца. Это было как обещание счастья, как радуга после дождя. Все ее страхи, все опасения отлетели прочь. Она бросила на сына уверенный взгляд и улыбнулась ему.

– Чудесно, правда?

Гондон радостно засмеялся ей в ответ.

– Мне хотелось бы доплыть до моря, – сказал он. – Его густые каштановые волосы были взлохмачены, он явно не умывался, но Дели воздержалась от замечания. Она заглянула в его удлиненные синие, как у нее самой, глаза и с гордостью подумала: «Мой сын…». Эти слова она произнесла, когда впервые взяла его на руки в мельбурнской больнице. Неужели прошло уже шестнадцать лет?! Активная жизнь Брентона, вероятно, окончена, сама она не становится моложе, но жизнь продолжается.

На противоположном берегу озера солнечные лучи померкли.