– Если ты пойдешь ему наперекор, он тебя убьет, – возразила она. – А захочешь стать его союзником – готовься к моей участи.

Виктор несколько минут молчал, пробираясь сквозь нагромождение льдин. Несмотря на мощную подвеску, вездеход трясся и подпрыгивал, швыряя крепко привязанных пассажиров, будто тряпичных кукол, пока они не одолели перевал и не выбрались опять на тропу.

– Все хотят нас привязать, Шэннон, – вновь заговорил он. – Начиная с родителей. Привязывают, не дают подняться выше их убогого уровня. Хотят жить через нас – вроде психологических вампиров. Это и есть любовь. Главная ее цель – во всяком случае, в интерпретации твоего папаши – не оставить тебе собственного хребта.

– А вот над этим я не задумывалась.

– Ну так задумайся. В твоем подсознании это уже заложено, потому ненависть и привела тебя к частичному освобождению. Я всегда их всех ненавидел, оттого-то никому и не удалось меня привязать. У меня есть армия маленьких зомби, и с ее помощью я давлю проклятых любовников, пытающихся насиловать мой ум. Вот так когда-нибудь раздавлю и твоего отца, и моего брата Дени, который еще хуже.

– Папа тебя одолеет, едва ты подойдешь к нему поближе. Я понимаю твой замысел. Ты рассчитываешь жениться на мне, а его держать на дистанции, чтобы постепенно присвоить себе все. Не обольщайся, Виктор, ничего у тебя не получится. Ты сам увидишь, что ему невозможно сопротивляться.

Он ворочал рычагами, глядел на приборы и ловко продвигался сквозь бело-голубые туннели.

– А может, я его к себе привяжу. Ты мне только покажи, как он это делает.

Шэннон открылась и показала.

Merde et contremerde!  Ненависть непроизвольно хлынула из его ума прежде, чем он успел перекрыть поток.

Блаженство и боль давно прошли, без слов говорила Шэннон, остался только сухой бесформенный Абсолют, я уже ничего не чувствую, кроме желания раздавить его, лишить власти и дать ему понять, что это сделала я. Но мне не обойтись без твоей помощи.

Виктор вновь выругался по-французски. Затем взглянул на монитор и обнаружил, что они сбились с пути. Должно быть, он не заметил указателя поворота. Дал задний ход на им же проложенной колее. В лучах удаляющихся фар ледяные глыбы выглядели как-то нереально.

– Ты должен мне помочь, – продолжала Шэннон. – Я тебя вовремя предупредила. Можно сказать, спасла от него.

– Заткнись! Дай подумать.

Справа он разглядел дорогу: ухабистая, но довольно открытая, и склон не слишком крутой. Улыбнулся и прибавил газу. Мотор яростно взревел.

– Осталось километра два… И все же, какой капитал у твоего старика?

– Не знаю. Он и сам-то, наверное, не смог бы с точностью сказать. Владеет сотней крупных корпораций, телекомпаний, двумя авиалиниями, крупнейшей нефтяной компанией, пятью подрядными организациями по освоению космоса – это все только в Северной Америке. А еще контролирует промышленные концерны в Европе, Японии, Корее.

– А политика? Правду говорят, что республиканская партия у него под каблуком?

– Вся? Нет, не думаю. Это даже для него чересчур. Ему подчиняются четыре сенатора и девятнадцать представителей от всех крупных штатов. Политики не операнты, и у каждого есть своя цена. Многие понимают, что они марионетки, но не знаю, кто именно дергает за ниточки. А некоторые, даже принимая папину помощь, воображают, что сохранили свою независимость. Как, например, президент.

– Пикколомини? Да брось ты!

– Нет, Баумгартнер. Его выберут осенью. Папина команда подготовила победу на всех фронтах.