Эверту Гренсу стало дурно.

Только что Лидия Граяускас выстрелила себе в висок. Алена Слюсарева только что поднялась на борт парома, который доставит ее домой. Обе они в течение трех лет были в заточении. Под охраной электронных замков они утоляли похоть всяких проходимцев. Их запугивали, били, насиловали – пока их души не разлетелись на куски. И всего за одни сутки им подыскали замену – еще двух молоденьких женщин, которые не имели понятия о том, что их ожидает. Которых вот‑вот принудят улыбаться, когда им будут плевать в лицо, чтобы те, кто торгует живым товаром, могли по‑прежнему получать свои сто пятьдесят тысяч крон в месяц.

Гренс постоял еще пару минут. Судно вот‑вот отчалит. Он провожал девушек взглядом, пока они не исчезли из виду. Они покорно следовали за женщиной в капюшоне, рядом с которой шел Дима Шмаровоз. Две девочки, у которых только недавно сформировалась грудь.

Но он ничего не мог сделать. По крайней мере, сейчас. Граяускас и Слюсарева сумели ответить, дать сдачи, и это не укладывалось в общую схему. Он никогда не слышал ни о чем подобном. А эти две девчонки ни за что не осмелятся дать свидетельские показания. Испуганные до смерти, они будут отнекиваться и все отрицать, точно так же как будет все отрицать их сутенер.

Зацепиться не за что. А значит, и торопиться незачем.

Но он знал, что он сам или кто‑нибудь из его коллег рано или поздно встретятся с этими двумя девчушками. Он не знал, где и когда, но однажды они накроют эту лавочку.

Свен Сундквист дочитал отчет криминалистов, отложил в сторону кучу других бумаг и принялся искать видеокассету, описание которой привлекло его внимание. Она лежала в пакете с логотипом ICA, и на ней были обнаружены отпечатки пальцев как Граяускас, так и Слюсаревой.

Сначала он поискал там, где ей, собственно, и полагалось быть, – у экспертов местного отделения криминальной полиции лена.

Но там ее не оказалось.

Тогда он позвонил в дежурный отдел уголовной полиции. Затем лингвистам, которые должны были перевести надпись на кассете.

Но и там ее не было.

Может, она в каком‑нибудь из отделов управления, который работает над отчетом по этому делу, например в отделе вещдоков. И снова ничего.

Чувство безысходности нарастало, постепенно переходя в раздражение и гнев. Оно было ему несвойственно и потому особенно ненавистно.

Тогда он разыскал криминалиста, который первым вошел в морг. Им оказался Нильс Крантц, пожилой эксперт, которого Свен встречал каждый раз, выезжая на место преступления, с тех пор как сам поступил на службу. Он позвонил ему домой, на улицу Правительства, чем, конечно, доставил неудобство, потому что тот куда‑то торопился. Однако он уделил Свену несколько минут и кратко описал кассету, рассказал, где она лежала и что за отпечатки пальцев они на ней нашли. То есть попросту подтвердил все то, что Свен и сам прочитал в отчете.

– Хорошо. Хорошо, Крантц. А содержимое?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, что было на кассете?

– Я не знаю.

– Как так? Вы же должны были посмотреть.

– Нет. Я должен был ее тщательно осмотреть, что я и сделал. А смотреть, что там на ней, – ваша работа.

Свен слышал, как Крантц отвернулся и что‑то кому‑то сказал. Через полминуты он вернулся к разговору со Свеном:

– Что‑нибудь еще?

– Да. Вы знаете, где она сейчас? Пленка?

Крантц расхохотался:

– Вы что там, друг с другом вообще не разговариваете?

– В смысле?

– Спроси у Гренса.

– У Эверта?

– Ну да. Он ее попросил, и я сразу, как только мы с ней закончили, ему отдал. Еще там, в морге.

Свену Сундквисту стало трудно дышать. Боль в животе, раздражение, гнев – все это мгновенно навалилось на него.