Гренс вошел в управление и отправился в свой кабинет. Включил допотопный магнитофон, свой музыкальный автомат, воспроизводящий через монодинамик только голос Сив Мальмквист. Эверт подпевал ей. Это была «Hello Mari Lou» из альбома «Lyckans Ost» 68‑го года. Он открыл лежавшую на столе папку с материалами по Йохуму Лангу.

Он знал, что фотографии уже там.

Он внимательно, по одной, рассмотрел их: мертвый человек, лежащий на полу. Снимки безобразные – сделанные впопыхах, зернистые, при неправильном освещении, почти смазанные. Крантц и его коллеги – отличные специалисты, что правда, то правда. Но вот фотографы из них никакие. Он вздохнул, выбрал три наиболее приличных снимка и сунул их в конверт.

Так. Теперь два телефонных разговора – и он свободен.

Сперва он позвонил Лисе Орстрём, она ответила, нервно вышагивая по больничным коридорам. Он коротко сообщил, что они со Свеном Сундквистом через какое‑то время подъедут к ней на работу и покажут еще несколько фотографий. Она запротестовала, сказала, что у нее полно работы и ее ничуть не интересуют черно‑белые фотографии искалеченных людей. Эверт Гренс ласково ответил, что ему будет очень приятно увидеться с ней снова.

Затем Гренс позвонил в прокуратору Огестаму, которого коротко поставил в известность, что врач Лиса Орстрём только что решила свидетельствовать против Йохума Ланга и уверенно опознала его как человека, который совершил убийство пациента хирургического отделения. Огестам к такому повороту был не готов и начал задавать вопросы, но Гренс перебил его и заявил, что материалы по обоим делам – Ланга и Граяускас – передаст ему при встрече, скажем, завтра утром.

Сив по‑прежнему пела, и Эверт вторил ей, прохаживаясь по кабинету. «Mamma lik sin mamma» из альбома «Sadie the cleaning lady» 1968 года.

Мало кто заметил автомобиль, который остановился у подъезда дома номер три по улице Вёлунда. Он был не слишком большой, не слишком новый и ехал не слишком быстро. Сперва из машины вышел водитель, открыл заднюю дверцу, и появились две девочки шестнадцати‑семнадцати лет. Обе были хорошенькие и с любопытством озирались вокруг.

Наверное, отец и две его дочери.

Девочки посмотрели на ряды одинаковых окон. Очевидно, они не жили в этом доме – разглядывали его, как будто видели впервые.

Может быть, они приехали в гости.

Мужчина запер автомобиль, и вся компания поднялась по наружной лестнице. Взявшись за ручку входной двери, он обернулся и что‑то сказал. Что‑то такое, отчего одна из девочек вскрикнула и заплакала. Вторая, которая казалась покрепче, обняла ее, принялась утешать и гладить по щеке, помогая идти вперед.

Он что‑то еще говорил уже в подъезде, а девочка все плакала, но если бы кто и обратил внимание на эту сцену, то понять, что такого страшного сказал мужчина, было невозможно: все они были иностранцами и говорили на незнакомом языке.

А между тем он сказал, что за ними должок и поэтому сейчас он снимет с них штанишки и посвятит в таинства их новой работы, и будет посвящать, пока у них кровь оттуда не пойдет.

Но никто, кроме девочек, этого не понял.

Свен Сундквист вышел из комнаты для совещаний с пустой кассетой в руках. Он остановился у кофейного автомата и взял кофе с молоком. Он хотел взбодриться, но был осторожен: живот все еще болел от гнева.

Записи на пленке не оказалось. И он уверен, что Это не ее вина. Не Граяускас. Она все отлично спланировала, и смешно предполагать, что женщина, несколько часов владевшая ситуацией, пожелала оставить после себя пустую кассету.

Он вернулся в свой кабинет и снова позвонил Нильсу Крантцу. Тот немедленно снял трубку, но был очень занят и раздражен:

– Опять твоя гребаная пленка?

– Я только хочу знать – была она новая или нет?

– Новая?

– Ну, новая или старая?

– Старая.