Заклинать домовую и природную нечисть Алёне никогда не доводилось, дар не тот, но знала, как это делается и что можно противопоставить. Боевых алатырников учили и тому, как подобных духов усмирять, поэтому сейчас она шла вперед с твердым намерением отобрать у взбешенного лешего добычу. Не желтому янтарю леса бояться, это лес пусть трясется и пощады просит!

Алёна сделала не больше десятка шагов, когда ветки заплели путь, корни обхватили сапоги, а хохот леса стал издевательским.

– Ах вот ты как? А мы вот так! – воскликнула она азартно, и на ладонях полыхнуло пламя.

Махнула рукой – листья на окрестных ветках запеклись и пожухли, осыпались пеплом тонкие сучки, корни, как живые змеи, расползлись в стороны, попрятались под листвой.

По лесу прокатился низкий стон, и будь у Алёны шерсть, она бы на холке встала дыбом. Но алатырница упрямо стиснула зубы, набычилась и двинулась вперед – молча, не таясь, твердо ступая.

Коли нечисть лютует – по-доброму с ней нельзя, поглумится только, заморочит, и сгинешь безвестно, – так говорил наставник в школе. Коли сила есть, так надо вынудить духов просить, и вот тогда уже разговоры разговаривать.

Сажени не миновала, опять дорогу застили ветки – темный шиповник с острыми колючками. И новый взмах – опять пламя не подводит, опять преграда осыпается пеплом.

Стон, скрежет совсем рядом, но Алёна и к такому была готова, и падающее дерево истлело, не успев коснуться земли. Алатырницу обдало волной белого пепла, она упрямо тряхнула головой. Еще несколько шагов сквозь черный, яростный, жуткий лес…

– Пошшто лес гу-убишшь? – прикатилось со всех сторон злое, шелестящее, с треском сучьев и уханьем совы.

– Выйди, лесной хозяин, поговорить надо! – Звонкий девичий голос прокатился эхом, запутался в гневном гвалте рассерженного леса.

Мгновение – и деревья впереди заскрипели, отклонились в стороны, пропуская темного великана, живую гору – прелые листья и еловая хвоя, даже «светлым взором» целиком охватить не получалось. Только горели красными угольями большие глаза в вышине – в трех, а то и в четырех саженях. Надвинулся, навис, развел огромными руками ветки над головой. Стращал.

И Алёне вправду стало страшно. Силой такой от лешего тянуло, что в ногах появилась слабость, по спине мороз прошел, а сердце замерло и оборвалось. Но она лишь шире расправила плечи и зажгла огонь на второй ладони.

– Чего тебе, ж-шелтый алатырь-камень?! – прогудел леший. – Пошто явилась?

– Отпусти девушку, которую удерживаешь, и мы миром разойдемся. Я заберу ее и уйду. – Хоть и тряслись поджилки, а голос звучал твердо, упрямо.

– Букашшка! – проскрежетало со всех сторон. – Торговаться смеешшь?!

Замахнулся огромной лапищей, попытался прихлопнуть. У Алёны сердце упало в пятки, она втянула голову в плечи и вскинула руки, закрываясь щитом. Часть удара тот принял, но прогнулся, алатырница рухнула на колени.

Но и хозяин леса за горячность поплатился сполна. Обжегшись, отдернул руку. Ухнуло, словно весь лес разом приподнялся да и упал обратно. Земля дрогнула, Алёна рухнула на бок, на опад. Вокруг засвистело, заулюлюкало, зарокотало дробно. Алатырница тотчас спешно вскочила на ноги, расставила их шире для удобства.

– Я не драться пришла, хозяин! – крикнула, не убирая пламени. – Отдай ее, и мы уйдем! Не хочу я твой лес жечь и ругаться не хочу!

Леший подтянул пораненную руку к животу, качнулся вперед.