Доктор Зимф поправила заметки, лежавшие перед ней, некоторое время изучала их, потом подняла голову.

– Вопрос заключается в исследовании природы чело‑веческо‑хторранского обшения. Сейчас точно известно, что такое общение происходит – и, на каком бы уроине оно ни осуществлялось, мы обязаны пересмотреть все наши действия именно в его свете.

Возможность общения возвращает нас к проблеме переговоров. Хотя возвращает ли? Считают ли хторране людей разумными существами? Признают ли они человеческое правительство? Заключат ли договор с нами? Можно ли иметь дело с их посредниками – людьми? Все эти вопросы вращаются вокруг одного: природы общения человека с червем.

Здесь необходимо оценить все возможные варианты. Равноправное ли это партнерство? Или симбиоз? Или отношения типа рабовладельческих? В последнем случае – кто хозяева? Или это случай – как утверждают некоторые, – когда один вид использует другой в качестве домашнего скота? У нас есть данные в пользу каждой из перечисленных версий. Ни одну нельзя исключать полностью. Вполне возможно, что характер взаимоотношений в лагере пока еще находится в процессе становления. Или, быть может, все типы взаимоотношений существуют, в той или иной степени, одновременно. Или это некая развидность отношений, которую нам не дано постичь, потому что у нас нет соответствующего опыта…

– Извините меня, мэ‑эм. – Это был снова генерал Уэйнрайт. Он заговорил с южным акцентом, растягивая слова. Опасный знак! Это весьма прозрачно прикрывало сарказм генерала, не отличавшегося мягкостью. – Вы должны были прямо ответить кое на какие вопросы, если я правильно понял.

Доктор Зимф ничуть не смутилась. Напротив, она мило улыбнулась Уэйнрайту.

– Между прочим, нет, не должна. Ответов просто нет. Пока. Все, что мы имеем, – это очень хорошие догадки, основанные на очень плохих свидетельствах. В том‑то и заключается трудность: мы должны дать рекомендации на основе весьма недостоверной информации.

Генерал откинулся на спинку стула. Я так и не понял, рассердился он или, наоборот, был доволен, что заставил доктора Зимф согласиться с чем‑то, пока мне неизвестным. Он сказал: – Ладно, со всем моим уважением – нам что, следует прервать охоту?

Доктор Зимф в раздражении отодвинула в сторону свои записи.

– Вывод такой, генерал: мы не знаем, чем тут занимаемся. Сбросив бомбу на лагерь, мы можем лишить себя возможности добиться хоть какой‑то разрядки.

– Доктор! – взбесился генерал. – С червями не может быть никакой разрядки. Идет война. Они – наши враги. Если мы начнем рассуждать о разрядке, то с таким же успехом можно договориться о сдаче в плен – пойти и добровольно залезть к ним в кастрюлю. Вы что, забыли? Черви несут ответственность за смерть более чем семи миллиардов людей – исчезло около трех четвертей нашего биологического вида. Вы думаете, у них есть какие‑нибудь веские основания уважать права выживших? Сильно сомневаюсь!

Доктор Зимф подождала, пока он выдохнется. Потом сказала: – Между прочим, я тоже.

Генерал снова откинулся в кресле, излучая удовлетворение. Я заметил, что президент держит в руках карандаш и поочередно смотрит то на Зимф, то на генерала. Никаких попыток прекратить спор она не делала.

Доктор Зимф сказала: – Генерал, я не потеряла способности смотреть на вещи в более широком контексте. Однако должна заметить: кое‑что из происходящего здесь не укладывается в его рамки. Разве нельзя допустить, что сейчас мы начинаем видеть зачатки нового контекста?

– Хорошо, мэм, когда вы увидите его целиком, сообщите мне. Мы будем просто счастливы сбросить бомбу на реконтекстуализированных червей точно так же, как и на канонических.