И запах. Липкий и тошнотворный, он вдруг проникает в ноздри, появляясь ниоткуда, опутывая сладковатым тлетворным ароматом разложения.

Тео кричит и будит себя собственным криком.

Голоса затихают, беспросветный мрак рассеивается, а Тео просыпается в пропитанной потом футболке.

Наблюдаю ее сны, оставаясь в стороне, находясь рядом, незамеченный и неузнанный, сливаясь с чернотой.

В моих силах помочь ей, избавить от изматывающих видений. Но я медлю, пропуская день за днем, ночь за ночью, оттягиваю миг расставания.

Потому что я не хочу уходить.

Но тьма, что следует за мной по пятам, подобна тени, не исчезающей в полдень. Стоит лишь заглянуть глубже, в самую бездну, и я вижу будущее Тео, разглядев в тенях чужое прошлое.

— Ты видишь их? Видишь? — шепчет мой Ангел, обхватывая руками узкие плечи. Ногти обломаны, а, возможно, содраны о каменные стены. На кончиках пальцев — засохшая кровь.

Лицо ее, исхудавшее и потерявшее краски, по-прежнему прекрасно. Белокурые локоны спутались, потеряли свой блеск, прилипли к мокрым от пота лбу и шее.

Сидит на деревянной кровати, мерно покачиваясь, вряд ли осознавая собственные действия, вжимаясь спиной в камень стены. Скомканное одеяло откинуто в сторону, перьевая подушка — то, что от нее осталось — валяется на полу.

Кругом, по всей узкой, погруженной в полумрак келье, разбросаны перья. Лежат на кровати, полу, комьями забиваются по щелям и углам скромной обители.

— Вижу? — присаживаюсь на край кровати, ощущая, как прогибаются под моим весом скрипящие старые доски.

— Змеи, — мой Ангел поднимает влажный взгляд, зрачки ее черным заполняют голубые радужки. Перья застряли в грязных, пропитанных потом волосах. — На полу, здесь змеи. Везде. Видишь?

Губы ее обкусаны, запекшаяся коркой кровь трескается, когда она вдруг начинает хрипло смеяться.

Смеется, сжимая тонкими, бледными пальцами исхудалые плечи. Рубаха на ней серая от грязи, подол ее рваный; ноги босые, черные от грязи.

Не произношу ни слова, всматриваясь в наполненные безумием глаза. Одно краткое мгновение, позволившее мне разглядеть то, что заполнило моего Ангела — и я поспешно отвожу взгляд, закрывая от себя ее потерявшее покой сознание.

То, что открылось мне, не стало откровением.

Морщусь, ощущая боль в середине груди. Глухую, не щадящую, запустившую когти в истекающее кровью сердце.

Обвожу взглядом небольшую келью, потому что не нахожу в себе сил вновь заглянуть в лицо Ангела.

Сквозь маленькое зарешеченное окно под самым потолком виднеется блеклый круг луны, дающий немного света. Нет ни стола, ни стула. Миска с засохшими объедками так и стоит у единственной железной двери, нетронутая.

Смердящее ведро перевернуто, моча разлилась по каменному полу, перья пропитались влагой, прилипли к полу.

Большой деревянный крест, как насмешка над моим здесь присутствием, висит на стене у изголовья кровати. Смотрю на него долго, рассматривая фигурку распятого человека.

— Забери меня отсюда, — тихо шепчет мой Ангел, льнет ко мне, обвивает руками талию, трется щекой о жесткую ткань плаща. — Я больше не могу, не могу… они кругом… они…

Она замолкает, когда моя ладонь ложится на ее лоб. Он горит в лихорадке, причиной которой является тьма, которую я ношу в себе.

Опускаю взгляд, забывая про крест, легким движением пальцев отвожу со лба поблекшие пряди волос, низко наклоняюсь, мягко касаясь губами влажной кожи. Ощущаю соленую влагу, прикрываю веки, замирая в тихом, нежном, прощальном поцелуе.