-  Ага, - ошарашенно сказал Вельстрем. - А тот я… ну да. Щас.

    Он протопал к своему месту, опустился на колени, неуклюже повозился под креслом и снова встал.

    -  Н-ну… вот, - с легкой неуверенностью сказал он, разворачивая измазанное кровью и эктоплазмой письмо. - Клосси, сучья мать!.. да, господа, сучья мать… так. Щас. Клосси, сучья мать! Или ты торопишься очень быстро, или мы уходим без тебя. Твой Мирти. И еще тут печать вверху, я ее знаю. Это Умбретская Башня, я там был…

    -  Что скажете, коллеги? - устало сказал Альрихт. - Ваш вердикт?

    -  Я уже не помню, кто там у нас свидетельствовал, так я скажу, поднялся Мегиш. - За такие письма рвут голову без разговоров, коллеги, так я предлагаю так и сделать, - он сел.

    Фиолетовый шквал забушевал раньше, чем Альрихт успел задать соответствующий вопрос.

    -  Вопрос Клосса Этерно, островитянина, рассмотрен, - сказал гроссмейстер, поглядывая на Клегена. Тот не возражал. - Решение принято. Теперь, коллеги, нам предстоит совершить последнее, неприятное, но необходимое деяние. Мы должны решить, как мы поступим с виноватыми. А затем… э-э, собственно поступить. Ваши предложения?

    -  Распылить обоих, - кровожадно сказал Вельстрем, шурша чем-то под столом. - А что они сделали?

    -  Я не был бы столь категоричен, - деликатно сказал Миштект, вытирая лоб. - Гроссмейстер призывал нас к терпимости, и я склонен с ним согласиться. Не стоит обагрять руки кровью в преддверии Рассвета, коллеги, это тяжким грузом ляжет на наши сердца. Я предлагаю лишить обоих памяти. Полностью. И отпустить.

    Чистые руки хочешь, подумал Альрихт. Какие же мы нежные, ах, боже, прямо хоть не заругайся при них, а то покраснеют. Чистые руки и холодные ноги. То есть сухие. Грязные, но сухие. Ну, ты у меня еще будешь бедный, голубчик ротонский, символ процветания, декшасс, жирный безмозглый бздыч, гундящий под окном. Почему ж я так ненавижу голубей? Голуби-то тут при чем? А, ничем они, голуби, не лучше людей. Такие же тупые паразиты.

    Встал Мегиш. Губы его были сжаты в тонкую прямую линию.

    -  Я убежденный противник всяких мучений, - сказал он решительно. Оторвать голову - это да, можно, особенно если за дело. Но я не хочу, чтобы живое существо, такой же сын Эртайса, как и мы с вами, бродило во тьме Заката и Ночи, не понимая, что с ним происходит, где искать кров и пищу, как защититься от угрозы. Это бесчеловечно. Я взываю к вашему милосердию, коллеги, и требую - убить. Сжечь, и все. Если кому-то кажется мало - пусть придумает больше. Но больше не надо.

    -  Мы хотели защититься от утечки информации, - деловито сказал Шаддам. - Может быть, убить и заточить душу?

    -  Больше похоже на правду, - решительно поддержал Клеген. - Я за.

    -  Милосердие и предосторожность, - вдруг заговорил молчаливый Тузимир, прекратив писать. - А что, если заточить - и все?

    -  Кто придумает темницу, откуда нельзя сбежать? - пробормотал сильно запачканный дергунчиком адепт, имени которого Альрихт не знал.

    -  Есть такая темница, - приветливо сказал Тузимир. - Во времена правления Цагатарна Хигонского один из братьев наших в монастыре Эдели совершил великий грех супротив справедливости, и покарали его довечным заточением. Так до сих пор не вышел, хотя, говорят, силен был безмерно.

    -  А что сделали? - настороженно спросил Нерваль.