Это в буквальном смысле беспримерное решение. Принимается в расчет: человеческая жизнь коротка, государства и народы живут долго. На этом не только как само собой разумеющееся основаны все конституции государств, как республиканских, так и монархических, но и «великие люди», которые хотят «делать историю», подстраиваются под это — неважно, по рассудку или по инстинкту. Например, никто из четверых, с кем мы уже сравнивали Гитлера, не провозглашал и не практиковал своей незаменимости. Бисмарк построил могущественное, но вполне ограниченное учреждение в виде запланированной на длительный срок конституционной системы, и когда он был вынужден оставить это учреждение, он его оставил — ворча, но послушно. Наполеон пытался основать династию. Ленин и Мао организовали партии, которые они основали в то же время как места взращивания своих наследников, и в действительности же эти партии произвели способных наследников, а неспособных — выключали из системы, пусть даже порой путем кровавых кризисов.

Ничего подобного при Гитлере. Он осознанно настраивал всё на свою собственную незаменимость, на вечное «Я или хаос», можно почти что сказать — на «После меня всемирный потоп». Конституции нет; династии нет — она была бы тоже несвоевременной, не говоря уже о страхе Гитлера перед браком и о его бездетности; но также нет и поистине государствообразующей, выдвигающей вождей и нацеленной на длительное функционирование партии. Партия была для Гитлера всего лишь инструментом его личного вхождения во власть; у неё никогда не было Политбюро, и он не дал выйти из неё кронпринцам. Он отказывался смотреть дальше границ своей жизни и заботиться о будущем. Всё должно было произойти только через него самого.

Но тем самым он поставил себя в положение цейтнота, что должно было вести его к опрометчивым и неверным политическим решениям. Ведь всякая политика будет несоответствующей, которая определяется не обстоятельствами и возможностями соответствующего положения, но продолжительностью отдельной жизни. Но решение Гитлера означало именно это. Оно в частности означало, что великая война за жизненное пространство, которую он планировал, безусловно должна была быть проведена еще при его жизни, им самим. Естественно, что публично он об этом никогда не говорил. Немцы всё же были, пожалуй, несколько напуганы, когда он это сделал. Но в записях Бормана от февраля 1945 года все это есть в открытом виде. После обвинений самого себя в том, что начал войну на год позже, чем надо было, лишь в 1939 вместо 1938 («но я же не мог ничего сделать, поскольку англичане и французы в Мюнхене приняли все мои требования»), он продолжает: «Роковым образом я должен был завершить всё в течение короткого отрезка человеческой жизни… Там, где у других есть в распоряжении вечность, у меня были лишь скудные несколько лет. Другие знали, что у них будут последователи…» Разумеется, о том, что у него их не может быть, он сам позаботился.

Впрочем, во время начала войны в 1939 году он пару раз — хотя и никогда публично — дал понять, что решил подчинить историю Германии своей личной биографии. Румынскому министру иностранных дел Гафенчу при посещении им Берлина весной 1939 года он сказал: «Сейчас мне пятьдесят, и войну я хотел бы начать лучше сейчас, чем когда мне будет пятьдесят пять или шестьдесят лет». 22‑го августа перед своими генералами он обосновывал «свое непреложное решение о войне» между прочим «рангом своей личности и её несравненным авторитетом», которых когда–либо позже может не быть в распоряжении: «Никто не знает, как долго я еще проживу».