Изменить размер шрифта - +
..
     И вздохнет про себя, остановится, посмотрит рассеянно, точно заглядывая
в будущее... Да, многие искренно и радостно поздравляли меня. Мне  казалось,
что и все как  будто  стали  со  мной  обращаться  приветливее.  Я,  видимо,
становился им уже не свой; они уже прощались со мной.  К-чинский,  поляк  из
дворян, тихий и кроткий молодой человек, тоже, как и я, любил много ходить в
шабашное время по двору. Он думал чистым воздухом и моционом сохранить  свое
здоровье и наверстать весь вред душных казарменных ночей. "Я  с  нетерпением
жду вашего выхода, - сказал он мне с улыбкою, встретясь однажды со  мной  на
прогулке, - вы выйдете, и уж я буду знать тогда, что мне ровно год  остается
до выхода".
     Замечу здесь мимоходом, что вследствие мечтательности и долгой  отвычки
свобода казалась у нас в остроге как-то свободнее настоящей свободы, то есть
той, которая есть в самом деле, в действительности. Арестанты преувеличивали
понятие о действительной свободе, и это  так  естественно,  так  свойственно
всякому арестанту. Какой-нибудь оборванный офицерский денщик считался у  нас
чуть  не  королем,  чуть  не  идеалом  свободного  человека  сравнительно  с
арестантами, оттого что он ходил небритый, без кандалов и без конвоя.
     Накануне самого последнего дня, в сумерки, я  обошел  в  последний  раз
около паль весь наш острог. Сколько тысяч раз я обошел эти пали во  все  эти
годы! Здесь за  казармами  скитался  я  в  первый  год  моей  каторги  один,
сиротливый, убитый. Помню, как  я  считал  тогда,  сколько  тысяч  дней  мне
остается. Господи, как давно это было! Вот здесь, в этом  углу,  проживал  в
плену наш орел; вот здесь  встречал  меня  часто  Петров.  Он  и  теперь  не
отставал от меня. Подбежит и, как бы угадывая мысли мои,  молча  идет  подле
меня и точно про себя  чему-то  удивляется.  Мысленно  прощался  я  с  этими
почернелыми бревенчатыми срубами наших казарм. Как неприветливо поразили они
меня тогда, в первое время. Должно  быть,  и  они  теперь  постарели  против
тогдашнего; но мне это было неприметно. И сколько в  этих  стенах  погребено
напрасно молодости, сколько великих сил погибло здесь даром!  Ведь  надо  уж
все сказать: ведь этот народ необыкновенный был народ. Ведь это, может быть,
и есть самый даровитый, самый сильный  народ  из  всего  народа  нашего.  Но
погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно.  А
кто виноват?
     То-то, кто виноват?
     На другое утро рано, еще перед выходом  на  работу,  когда  только  еще
начинало  светать,  обошел  я  все  казармы,  чтоб  попрощаться   со   всеми
арестантами. Много мозолистых, сильных рук протянулось  ко  мне  приветливо.
Иные жали их совсем по-товарищески, но таких было немного. Другие уже  очень
хорошо понимали, что я сейчас стану совсем другой человек, чем  они.  Знали,
что у меня в городе есть знакомство, что я тотчас же  отправляюсь  отсюда  к
господам и рядом сяду с этими господами  как  ровный.  Они  это  понимали  и
прощались со мной хоть и приветливо, хоть и ласково,  но  далеко  не  как  с
товарищем, а будто с  барином.
Быстрый переход