– Нет, не часто, но у нас был человек, который съел самолет. А в Лондоне один лорд захотел съесть фотографии матери.

– А я знал человека, который съел собственный палец, – сказал Аранджел. – Отрезал его и велел сварить. Вот только назавтра он об этом забыл и стал от всех кругом требовать, чтобы ему вернули палец. Это произошло в Руме. Ему долго не решались сказать правду и наконец внушили, что палец откусил в лесу медведь. Вскоре в лесу нашли мертвую медведицу. Голову медведицы принесли ему, и через какое‑то время он успокоился, решив, что его палец застрял в медвежьей глотке. Он так и хранил у себя эту разлагающуюся голову.

– Напоминает историю с белым медведем, – сказал Адамберг. – Медведь сожрал на дрейфующей льдине одного путешественника. После чего племянник этого человека убил медведя, привез в Женеву и отдал вдове, которая держала его у себя в гостиной.

– Интересно, – заметил Аранджел. – Чрезвычайно интересно.

И Адамберг ощутил прилив гордости: наконец‑то историю про медведя оценили по достоинству, пусть для этого и пришлось ехать в такую даль. Но он потерял нить разговора, и Аранджел догадался об этом по его глазам.

– Вампир пожирает живых людей, саван, землю, – напомнил он. – Вот почему так боялись тех, у кого зубы были длиннее обычного, и тех, кто родился с одним или двумя зубами.

– Родился?

– Да, такое случается, и не то чтобы очень редко. У вас на Западе с зубом во рту родился Цезарь, а также ваш Людовик Четырнадцатый и ваш Наполеон, и еще множество никому не известных людей. У некоторых это было не симптомом вампиризма, а признаком высшего существа. Вот, например, я, – добавил он, постучав зубами по рюмке, – родился таким же, как Цезарь.

Адамберг дождался, когда Владислав и Аранджел отсмеются, и попросил дать ему листок бумаги. Он воспроизвел схему, которую набросал однажды в Конторе, отметив на ней наиболее пострадавшие части тела.

– Замечательно, – сказал Аранджел, взглянув на рисунок. – Суставы, да, – чтобы тело не могло сгибаться и разгибаться. Ступни, разумеется, и в особенности большие пальцы, – чтобы он не мог ходить. Шея, рот, зубы. Печень, сердце – чтобы душа утратила целостность. Считалось, что сердце – это источник жизни вампира, поэтому часто его извлекали и подвергали специальному воздействию. Великолепная работа, и тот, кто ее проделал, до тонкостей изучил этот вопрос, – произнес наконец Аранджел, словно его попросили дать заключение о чьем‑то профессиональном уровне.

– Пришлось потрудиться, поскольку не было возможности сжечь тело.

– Вот именно. Однако то, что он сделал, равносильно сожжению.

– Аранджел, может ли кто‑то в наши дни так уверовать в эту историю, чтобы захотеть уничтожить всех потомков Плогойовица?

– Что значит «уверовать»? В это верят все, молодой человек. Каждый боится, что однажды где‑нибудь на кладбище сдвинется могильная плита и он ощутит на шее чье‑то ледяное дыхание. И никто не ждет добра от оживших мертвецов. А значит, все верят в вампиров.

– Я не говорю о могущественном древнем суеверии, Аранджел. Я говорю о человеке, который твердо убежден, что потомки Плогойовица – самые настоящие вампиры и их необходимо истребить всех до единого. Такое возможно?

– Конечно, возможно, если он считает, что именно Плогойовицы – виновники его несчастья. Кто страдает, ищет причину этому во внешнем мире, и чем глубже страдание, тем ужаснее должна быть причина. Здесь страдание человека, совершающего убийство, огромно. И возмездие достойно изумления.

Аранджел сунул рисунок Адамберга в карман и заговорил с Владиславом. Тот объяснил, что хозяин предлагает вынести стулья в сад, посидеть на солнышке, посмотреть на излучину реки и еще немного выпить.